Алексей Геннадьевич Ивакин Олег Таругин 
Штрафбат в космосе. С Великой Отечественной – на Звездные войны

Штрафбат в космосе – 1

Текст предоставлен издательством http://www.litres.ru/pages/biblio_book/?art=2686265
«Штрафбат в космосе. С Великой Отечественной – на Звездные войны »: Яуза : Эксмо; Москва; 2011
ISBN 978-5-699-47343-4
Аннотация

Когда человечество в опасности, а отвыкшие от войн, избавившиеся от гена агрессивности земляне XXIII века не в состоянии противостоять инопланетному вторжению – кого звать на помощь? Кто спасет Землю от завоевания, а род людской – от поголовного истребления? Лишь те, кто однажды уже уберег Европу от геноцида и «коричневой чумы». Лучшие бойцы всех времен и народов, закаленные в горниле самой страшной войны в человеческой истории. Русский штрафбат из 1944 года. Смертники, «искупившие вину кровью», павшие в ХХ веке – и воскрешенные 300 лет спустя, чтобы отстоять уже не только Россию, но всю планету. В прошлом они прошли с боями тысячи километров от Сталинграда до Германии – в будущем им придется преодолеть тысячи световых лет, чтобы научить выродившихся потомков быть мужчинами, умирать за Родину, убивать и побеждать!
С Великой Отечественной – на Звездные войны! От операции «Багратион» – до Альфы Центавра! Если правнуки зовут на подмогу павших предков – значит, беда!

Олег Таругин, Алексей Ивакин
Штрафбат в космосе. С Великой Отечественной – на Звездные войны

Пролог

Западный сектор, 40000 св. лет от Земли, 
за несколько месяцев до описываемых событий 
Два огромных ящера раскапывали кучу камней, опаленных знойным послеполуденным солнцем. Один мощными задними лапами раскидывал их, второй передними – маленькими и хрупкими на вид – тщательно перебирал содержимое образующегося отвала. Судя по характеру занимавших огромную площадь обломков, порой громоздящихся многометровыми завалами, некогда здесь был город, в одночасье уничтоженный какой-то чудовищной и злой силой, которой достало мощи, чтобы шутя раскрошить прочный бетон и перекрутить двутавровые балки. Картину разрушения дополняли многочисленные куски пластика, битое стекло и расщепленные, обугленные обломки некогда обработанного дерева. Кое-где среди мусора встречались и человеческие кости, на которые увлеченные своим занятием рептилии вовсе не обращали внимания.
Никакой одежды на ящерах не было, если, конечно, не считать таковой жилеты из грубой синтетической ткани, надетые прямо на серо-зеленую, неприятно отблескивавшую на солнце чешую, и состоящие из одних карманов – от совсем крошечных до поистине огромных, вмещавших емкости с водой и какие-то инструменты.
Копавшийся в отвале второй ящер вдруг резко замер, нервно облизнув раздвоенным языком продолговатые сухие ноздри. А потом зашипел первому:
– Ссстой… Ссстой… Не бросссай… Нашшел шшто-то…
– Ыхырр? – вопросительно рыкнул его напарник, оборачиваясь.
Второй показал ему запорошенный каменной пылью маленький черный кубик, зажатый в трехпалой лапе с устрашающего вида когтями:
– Массстер будет рррыад! Хосссяева будут рррыады!
– Бешшим!
И оба холоднокровных с грацией, неожиданной для своей массы, помчались к видневшимся в пустыне тентам.
– Массстер, воттт…
Второй протянул кубик начальнику. Тот посмотрел на ящера и кивнул:
– Включшши, Рырхх. А ты, Хотссс, ззза водой метнисссь. Жжжарко.
Хотс довольно кивнул и умчался к портативному холодильнику, заполненному пластиковыми емкостями с холодной водой. А Рырх осторожно нажал огромным когтем на едва заметную выпуклость на одной из граней кубика.
Некоторое время ничего не происходило, и Рырх разочарованно замотал огромной чешуйчатой башкой:
– Сссломан, сссломан…
Внезапно над пустыней раздался бесстрастный металлический голос:

«Из речи восьмого Автарка Эйкуменской Республики Клауса Маурьи перед Сенатом и Консулами. 
Запись от 9 апреля 2297 года от Рождества Христова. 
16.00–16.45 по среднекосмическому (эйкуменскому) времени. 
Аудиокопия номер 54231. 
– Сограждане! Товарищи! Братья и сестры! К вам обращаюсь я, друзья мои! У каждого государства и народа есть периоды восхода, расцвета и заката. Кто, кроме специалистов-историков, может ныне вспомнить Ассирию и Вавилон, Карфаген и Рим, османов и генуэзцев? В Лету канули рейхи и штаты, союзы и содружества. Вот уже более ста пятидесяти лет назад русские, немцы, индусы, китайцы, поляки, колумбийцы и другие народы Земли объединились в единую Республику, отбросив прежние предрассудки и распри. Вот уже полтора века мы не знаем войн. Мы победили нищету и голод. Мы победили эгоизм и преступность. Мы освоили Ближний Космос и вышли в Космос Дальний. Мы вынесли нашу промышленность на другие планеты и превратили Землю в Эйкумену. Зловонную пустыню – в цветущий сад.
Мы победили.
(Пауза. Аплодисменты ).
Мы победили… самих себя. И эта победа ныне гибельна для нас в ничуть не меньшей степени, чем все ужасные братоубийственные войны прошлого…
(Легкий шум непонимания в зале ).
Гибли республики и империи. Гибли народы. А сегодня гибнет само человечество. Сограждане! Я, восьмой Автарк Клаус Маурья, вынужден сообщить вам ужасные новости. Началась война!
(Шум усилился. Неразборчивые крики ).
Как вы заметили, в зале отсутствуют десять наших коллег, представителей планет Западного сектора. Именно туда вторгся враг. Враг, подобного которому человечество еще не знало. Сенаторы планет еще несколько месяцев назад отправились строить оборону, и с тех пор от них нет известий. И, скорее всего, уже не будет.
О противнике мы можем сообщить немногое. Специалистам-психотехникам удалось снять голографические слепки с памяти нескольких беженцев с подвергшихся нападению планет. Да, сограждане, лишь нескольких. Вероятнее всего, мы уже потеряли более миллиарда человек. Сограждане! Я прошу тишины! Прежде чем мы покажем вам один из слепков, я прошу подняться на трибуну капитана спасательного корабля «МСК-945» Ивана Смитсона.
(Стуки по микрофону. Шаги. Непрекращающийся шум в зале ).
– Доброго времени суток, сенаторы! Я капитан малого спасательного корабля номер девятьсот сорок пять Иван Смитсон. Наш корабль приписан к спасательной станции «Западная». Двадцать второго июня по эйкуменскому календарю мы получили по грависвязи сигнал бедствия. Событие, хотя и не часто случающееся, но рядовое. В штатном режиме мы совершили прыжок по указанным координатам. То, что мы увидели…
Мы вышли в обычное пространство за десять с половиной световых секунд от планеты Эритрея системы Бета Центавра. На ее орбите находилось пять огромных кораблей. Чужих. Нечеловеческих.
(Шум в зале, не прекращающийся в течение нескольких минут. Слышны выкрики: «Невероятно!», «Этого не может быть!» ).
От линкоров – мы назвали их именно так, по аналогии с боевыми кораблями древности, прежде всего, из-за огромных размеров – постоянно отделялись катера, видимо, десантные и устремлялись к планете. Несколько тысяч катеров. В контакт мы вступать не стали и, подобрав найденную на высокой орбите стандартную спасательную шлюпку типа «Арго», нырнули обратно в подпространство. На борту спассредства находилось семь человек: двое мужчин, четыре женщины и ребенок. Мальчик. В течение суток все взрослые скончались, причина смерти неизвестна. Инфекций, известных эйкуменской медицине, не зафиксировано, тем более, из команды моего корабля никто не пострадал. Ребенок выжил, но он… Он находился в состоянии глубокого посттравматического шока. Вздрагивал и кричал при каждом резком звуке или движении.
(Выкрик из зала: «А мальчик? Что с мальчиком?» ).
– Сограждане! Он жив и находится под присмотром лучших врачей Республики. Спасибо, капитан!
(Шум шагов. Стук по микрофону ).
– Итак, сограждане. А теперь голослепок памяти выжившего ребенка.
Женский голос: Ли, что это? 
Мужской голос: Не знаю, Лана. 
Женский голос: Макс, подойди сюда! Смотри, сколько звезд падает! Позови сестренок! 
Детский голос: Сейчас, мама! 
Мужской голос: И это посередь белого дня! Не нравится мне все это! 
Женский голос: Зато красиво! Макс, ну позови же сестренок, пусть они тоже полюбуются! 
Детский голос: Мам, они в куклы играют и на меня опять наругаются, а потом еще и тебе нажалуют… 
Громкий удар. Визг. Грохот. Скрежет. Сквозь него неясные крики. Звон стекла. 
Женский голос: Ли! Ли! Что это? Ли! 
Детский голос: Папа, папа! 
Мужской голос: Всем в гараж! Вниз, вниз! Лана, запускай флаер! Я за дочками! О, господи! Что это? 
Громкий рык: Ыххыррарур!! 
Женский голос: Ааааааааааааааааааааа! 
Мужской голос: Бегите, бегите, я сказал! Эй, ты, я здесь! Оставь их… 
Шипение. Удар. Топот ног. 
Женский голос: Сынок, запускай флаер, я сейчас за дев… Аааааааааааааа!!!!!!!! 
Булькание. Удар. Тяжелые шаги. 
Детский голос: Мама, нет! Мама, нет! 
Шипение. Глухой удар. Еще глухой удар. Звонкий удар. Свист ветра. 
Детский голос: Мама, нет, мама, нет, мама, нет, мама, нет… 
Захлебывающийся плач, переходящий в крик. 
Снова глухой удар. 

– Сограждане! Далее мы смонтировали несколько кусков из памяти мальчика. Дело в том, что после удара флаера о землю он потерял сознание. Психологи все еще работают над расшифровкой закрытой долговременной памяти ребенка. Но, похоже, ничего нового там уже не будет. А вот далее…

Мужской голос: Макс! Макс! Очнись! Где папа, где мама? 
Детский голос: Оно, оно, оно… 
Детский крик, приглушаемый чем-то плотным. 
Женский голос: Тише, Макс! Тише! Иначе они услышат! 
Мужской голос: Да вколи ему что-нибудь покрепче! Я перенесу его в шлюпку! 
Женский голос (рыдающе): Сейчас, сейчас! 
Мужской голос (затухающе): Держи рюкзак, я его через плечо… 

– А теперь самое главное, сограждане! Призываю к вниманию!

Женский голос (задыхаясь): Почему они нас отпустили? Они же всех убили! Почему именно нас? 
Мужской голос (раздраженно): А я откуда знаю? 
Второй мужской голос: Успокойтесь. Нам уже ничего не угрожает. Вернер, ты сигнал послал? 
Первый мужской голос: Да. 
Женский голос: Господи, как дышать больно! 
Второй мужской голос: Мари, ты остальных женщин в гравикомпенсаторы погрузила? 
Женский голос: Да. Но им все хуже и хуже. Аэлита истекает кровью. Кибердок не справляется даже в максимальном режиме. Ой! 
Первый и второй мужской голоса одновременно: Что? 
Женский голос: Макс, кажется, очнулся. Максик, ты как? 
Второй мужской голос: Мари, иди немедленно ложись, на тебе лица нет. Парню я вколю еще успокоительного. Спи, Макс, спи! 
Первый мужской голос: Господи, как больно! 
Второй мужской голос (затухающе): Вернер, ты… 

– Сограждане, это пока все!
(Шум в зале ).
– Сограждане! Успокойтесь! Сограждане!
(Звяканье чем-то металлическим по стеклу ).
– Сограждане, я прошу вас!
(Шум постепенно стихает ).

– Итак, сограждане, это пока вся имеющаяся у нас информация. Все, что мы увидели, это одного гигантского, в полтора человеческих роста ящера. Двуногого. Похожего на наших ископаемых динозавров. В руках, вернее, в передних лапах, держащего нечто, напоминающее наше древнее оружие. Безжалостного и очень сильного. Спокойно убивающего и спокойно… Спокойно поедающего  свою жертву. Да, сограждане, именно так – поедающего! Второе. Тех людей, которых подобрал капитан Смитсон, но которых мы не сумели спасти, вероятнее всего, отпустили специально. Почему – мы можем только догадываться. Психотехники не успели снять с них слепки. И третье, в данной ситуации, пожалуй, самое главное – нам нечем с ними воевать. Да и некому. Мы расконсервировали военные склады стратегического резерва и раздаем ополченцам оружие. Но практически никто не умеет им пользоваться. Впрочем, оружием-то овладеть дело нехитрое, вот только кто из нас реально сможет его применить, кто сумеет выстрелить по живому организму? Никто, я думаю… А ведь есть и еще одна проблема – мы совершенно не владеем искусством войны. Фуллер, Гудериан, Жуков, Кривошеин, Мольтке, Сунь-цзы – имена, интересные сегодня лишь студентам-историкам и их учителям.
(Пауза в речи. Бульканье воды. Звяканье стекла ).
– Человечество на краю гибели, сограждане…

* * *

Голос замолк. Ящеры переглянулись. Кажется, археологическая экспедиция окупилась.
Нет никакого сомнения, что противник в панике и, значит, им ничто не угрожает. Остановить их не сможет никто.
Хозяева  будут очень довольны…

Глава 1

Прошлое. 1944 год 
– И какого хрена им надо? – ругнулся капитан Крупенников, прочитав предписание.
– А я знаю? – пожал плечами старший сержант. – Оне там велели прибыть срочно. Ачо я сделаю?
– Ничоа! – раздраженно ответил Крупенников своему ординарцу и сел на нары землянки. После чего почесал левую ступню.
– Иванов! Отчего пятки желтеют?
Тот удивленно приподнял брови:
– А я знаю, чели?
– Вятский ты валенок, – ругнулся капитан. – Что там немцы?
– Сидят немцы в своих окопах, – бодро доложил старший сержант.
– Это правильно тактически. А вот стратегически – не очень.
– Это почему?
– Лучше, если бы они бежали стратегически. Я в штаб дивизии, Иванов.
Старший сержант с русской фамилией и не менее русской круглой физиономией кивнул. И только после этого удивился:
– А зачем?
– А я знаю, чели? – передразнил Крупенников, натягивая новые, недавно полученные со склада сапоги. Портянки воняли на всю землянку. Капитан не менял их с начала операции.
– Вызывают, и все тут. Мы люди маленькие и подневольные. Сказано явиться – являюсь.
– Поди, орден дадут? – поинтересовался Иванов.
– Нет, ребята, я не гордый, я согласен на медаль! – цитатой из «Василия Теркина» ответил комбат. – Буду к вечеру.
Командир стрелкового батальона капитан Виталий Крупенников не догадывался, что ни к вечеру, ни к утру сюда уже не вернется. Он раздавал замполиту и ротным короткие приказы, не зная, что больше никогда их не увидит. Военные судьбы извилисты, и пока капитан будет выслушивать разнос командира дивизии, совершенно дежурный и ничего не значащий, на позиции батальона выйдет какая-то моторизованная часть эсэсманов. Выйдет, сомнет – и намертво застрянет в траншеях смертельно уставших русских солдат.
Операция «Багратион» уже подходила к своему логическому концу. Немцы толпами сдавались там, где тремя годами раньше бились насмерть окруженцы Западного фронта. Минск, Гродно, Барановичи – опаленные войной и обильно политые кровью белорусские города навек войдут в героические летописи Красной Армии. Немцы пройдут маршем по Москве. Пленные немцы. А за ними пройдут поливальные машины, совсем не символически смывая немецкое дерьмо со столичных улиц.
Но это все еще впереди. А пока капитан Крупенников трясся в «Виллисе», специально присланном за ним из штаба фронта. Да, минуя полк, дивизию, армию – сразу в штаб фронта. Трясся и удивлялся вниманию высокого начальства к скромной особе обычного пехотного капитана. А пока он удивлялся, его ординарец, «вятский валенок» Иванов, щеря окровавленный рот, падал с противотанковой гранатой под гусеницы немецкого танка.
Военные судьбы. Военные дороги. Военные жизни.
Короткие, как выстрел…
Рвущиеся, как тротил…
В штаб фронта Крупенников прибыл почти в полночь. Пришлось еще час ждать, когда его позовут пред высокие очи. За этот час капитан выкурил половину пачки папирос, насмотрелся на связисток и штабных полковников и даже вздремнул десяток минут.
За этот же час прорвавшихся через позиции его батальона немцев смяли подоспевшие танкисты. Бои, так сказать, местного значения, не всегда отражавшиеся на картах больших штабов.
Крупенников лениво считал звезды на небе и мечтал об ужине, плавно переходящем в завтрак. Мечты его были прерваны суматохой на крыльце бывшей сельской школы, а ныне штаба фронта. Капитан соскочил с чурбака, последний час служившего ему стулом.
Окруженный под– и просто полковниками на улицу вышел сам командующий фронтом.
– Товарищ генерал армии! – Крупенников сделал шаг вперед. Ждать вызова надоело, а дальше передовой, как известно…
– Кто такой? – сердито спросил уставший командующий фронтом.
– Капитан Крупенников по вашему приказанию прибыл! – бодро отрапортовал комбат.
– Крупенников? По моему приказанию? – поморщился генерал.
– Так точно! – еще больше вытянулся капитан.
Один из полковников что-то шепнул на ухо генералу.
– Аааа! – вспомнил тот и улыбнулся. – Совсем замотался. Большие дела делаются, капитан! Не до тебя было.
Крупенников отмолчался.
– Это твой батальон в Полоцк первым ворвался? – спросил его комфронта.
– Так точно! – с начальством надо разговаривать на языке Устава. Начальство это любит.
– Молодец. Хорошо воюешь, – кивнул комфронта. – В штрафбат пойдешь.
– За что!? – удивился Крупенников. Чего-чего, а вот этого он не ожидал. – Товарищ генерал армии, если это за тех коров, так я же батальон подкормить. Пять дней без горячей пищи, а коровы все одно бесхозные были, вот-вот и на минное поле бы…
– Какие коровы? – не понял генерал.
– Рогатые… – почти жалобно сказал капитан, плохо думая на особиста и замполита, успевших стукнуть наверх о мародерстве.
В это же самое время замполита несли на операционный стол доставать немецкие пули, пробившие грудь, а то, что осталось от накрытого близким разрывом особиста, похоронщики закапывали в неглубокой воронке.
И тут комфронта громко засмеялся, запрокинув голову так, что едва не упала фуражка. Следом за ним заржал и весь штаб.
Крупенников растерянно смотрел на хохочущих офицеров.
– Коровы, говоришь?
– Г-гуляш повара сделали, – кивнул капитан, чуть заикнувшись.
– Гуляш – это хорошо. За Полоцк, капитан, Красную Звезду от меня получишь. Завтра же. Вернее, сегодня. Да. Сегодня, – генерал посмотрел на звездное небо, помолчал и добавил: – Сидорович! Документы оформи.
– Есть, товарищ генерал армии! – кивнул какой-то полковник и открыл папку.
– А ты, капитан, пойдешь все-таки в штрафбат. Командиром. Согласен?
Ну и как тут откажешься?
– Так точно, товарищ генерал армии! Согласен!
– Ну, вот и хорошо! Утром получишь предписание и отправишься в батальон. Прошлого батю ранило, а ты у нас геройский комбат. Справишься с архаровцами?
– Справлюсь, товарищ генерал армии!
– Ну, вот и ладушки!
Генерал сделал несколько шагов в сторону темнеющих изб, но вдруг остановился, обернулся и добавил:
– Слышь, майор Крупенников! В военторг зайди.
– Зачем? – не понял капитан.
– Погоны новые купи.
И генерал со своей свитой исчез в темноте белорусской ночи, оставив изумленного поворотом судьбы капитана, то есть уже майора, в одиночестве.
«Заранее не могли сказать?» – пожалел Крупенников оставленные в батальоне вещи. Впрочем… какие там вещи? Отрез сукна, который он хотел послать матери, да пара бутылок трофейного вина? Сукно жалко, а вино… Да хрен с ним! Чтобы советский офицер да вина бы не нашел, а то и чего покрепче…
До батальона Крупенников добрался лишь к утру. Зверски хотелось спать и есть, но сначала – работа. Да, война это не подвиги, война – это работа. Порой без сна и отдыха.
– Капитан Лаптев, – протянул руку хмурый начальник штаба отдельного штрафного батальона.
– Кап… Майор Крупенников! Виталий.
– Виктор, – кивнул заспанный начштаба.
– Ну, вот и познакомились, теперь к делу!
– Может быть, позавтракаете, товарищ майор? – предложил капитан, сам наверняка желавший хотя бы чаю.
– Завтрак это хорошо, – согласился Крупенников. – Совместим приятное с полезным, а…
– А необходимое с желательным, – закончил фразу Лаптев.
Крупенников усмехнулся:
– Мысли сходятся у дураков, товарищ капитан!
– Ну не только же у дураков. В армии желания совпадают у миллионов людей: завтракать-то всем хочется в одно время!
– Да вы философ, товарищ капитан!
– Скоро таким же станете, товарищ майор. Переменники народ особый. Некоторые в чинах побольше наших ходили, так что ухо востро держать надо.
– Переменники? – не понял Крупенников.
– Так точно, переменники. Не слыхали такого термина? Штрафниками личный состав у нас не называют. Оскорбительно звучит для бойцов.
– Хм… – удивился комбат.
– Посему – переменный состав. Они же у нас не более трех месяцев находятся.
– В каком смысле? – напрягся новоиспеченный комбат.
– Да в простом – погоны обратно на плечи и возвращаются в свою часть с погашенной судимостью. Если до этого кровью или подвигом вину не искупят.
– Ааа… – протянул Крупенников и расслабился. – Это я знаю. Почему-то подумалось, что три месяца не все…
– Да ну что вы, товарищ майор! Потери у нас, конечно, выше, чем в обычных частях. Все же мы всегда на острие атаки. Штурмовой офицерский батальон – не хухры-мухры. Батя… в смысле, комбат Перепелицын, всегда нас так называл.
– Пожалуйста, товарищи офицеры! – высокий солдат без знаков различия на гимнастерке, темнеющей следами сорванных погон, поставил на стол сковородку со скворчащей яичницей, тарелку с колбасой и хлебом. Потом нерешительно спросил:
– Еще чего надо?
– Чаю давай, Смешнов.
– А?..
Начштаба вопросительно посмотрел на комбата:
– Спирта?
– Вечером, – решительно отказался Крупенников. И понял, что незнакомый ему «батя», предыдущий комбат, любил употреблять алкоголь вне зависимости от времени суток. Лаптев кивнул бойцу, и тот исчез, как говорится, с глаз долой.
– Контингент какой в батальоне? – майор взял немецкую ложковилку, протянутую ему капитаном.
– Разный. Смешнов вот, например, тоже капитаном был. Тыловиком. Проворовался интендант, с вышестоящим начальством не поделился. Вот результат. Зато достать все на свете может, хочешь – паровоз на спирт выменяет, хочешь – спирт на сало.
– А остальные?
– Все есть, по всем статьям. Насильники есть, убийцы, ворья много, даже дуэлянт есть один.
– Это как? – заинтересовался Крупенников, обмакнув кусок хлеба в желток.
– Да бабу два летехи не поделили. Связистку, что ли? Или медсестричку? Не помню. Ну и устроили дуэль на пистолетах. Один в гроб, другой к нам. А сестричку с пузом – в тыл.
– Успели Катюшу зарядить? – понимающе усмехнулся Крупенников.
– Успели, – кивнул Лаптев. – В тылу и выстрелит. А разбирались из-за того, кто из них глубже в дуло заряд забил.
– Я бы хотел ознакомиться с делами штрафников, то есть переменных. Но для начала с ротными и взводными познакомлюсь. Кто ими командует?
– Как обычно, строевые офицеры, – пожал плечами капитан. – Переменники только отделениями командуют.
– Интересно тут у вас… – хмыкнул Виталий. – А с оружием как?
– Личный состав вооружен автоматами, с гранатами тоже нормально. Проблем никогда с этим не испытываем.
– Что, винтовок совсем нет? – откровенно удивился майор.
– А зачем они нам? В окопах трехами не особо размахаешься, «папаши» в окопах гораздо удобнее. Мы же в атаки ходим. В обороне штрафников не держат.
– Это еще почему?
– Да потому, что мы – элита армии, хоть и уголовная. Сами смотрите – разведчики, танкисты, саперы, пехота. Есть даже один бывший особист. И военный прокурор тоже.
– Особист? – удивление Крупенникова все нарастало и нарастало.
– Так точно, – ухмыльнулся Лаптев. – С ним там вообще история темная. Осудил неправильно какого-то полицая бывшего.
– Освободил, что ли? – спросил комбат.
– Наоборот. Высшую меру дал. Причем лично и исполнил.
– А что же тогда его в штрафбат?
– А тот полицай партизаном оказался, связником. Ну или что-то такое. Харченко, особист наш, лучше знает.
– И?
– Его к нам. А партизана к медали. Посмертно.
– Дела… – вздохнул Крупенников. – А прокурор?
– Там куда смешнее. Расскажу как-нибудь. Я уже и привык к таким историям.
– Ладно… Зови офицеров, – остатки яичницы Крупенников вытер кусочком хлеба, заел кружочком кровяной колбасы и шумно захлебнул горячим чаем.
Минут через пятнадцать офицерский состав штрафбата собрался в командирском блиндаже.
– Товарищи офицеры! Разрешите представиться, майор Крупенников, Виталий Александрович. Назначен командиром вашего батальона взамен убывшего майора Перепелицына. Будем воевать вместе. Прошу вас представиться.
– Командир 1-й роты, старший лейтенант Петровский.
– Командир 2-й роты, старший лейтенант Заяц.
– Временно исполняющий обязанности командира 3-й роты лейтенант Свинцов.
– Командир 3-й роты выбыл в связи с ранением, – шепнул комбату капитан Лаптев.
– Командир 4-й роты старший лейтенант Песцов.
Потом пошла очередь лейтенантов – командиров взводов.
– А минометчики, пульрота? – поинтересовался Крупенников.
– В каждой роте по три расчета восемьдесят вторых минометов. В каждом взводе два расчета «дегтяревых». Обычно на операциях нам добавляют тяжелые полковые минометы и пульроты в усиление. Иногда даже танки, но это уже не от нас зависит, а как там фронт решит.
– Мощно! – качнул головой Крупенников, одобрительно поджав губы. – А замполит где? Особый отдел?
– Еще вчера за пополнением убыли. У нас тут этим делом они занимаются, сами понимаете, товарищ майор.
Крупенников кивнул.
– А настроение какое у бойцов, товарищи офицеры?
– У всех по-разному, товарищ майор, – ответил комроты-два Заяц. На зайца, вообще-то, он похож не был, скорее на волка – поджарый, мускулистый с хищным блеском в глазах. – У всех по-разному. У кого-то боевое, у кого-то трусливое, кто-то равнодушен к своей судьбе…
– А чаще всего?
– Воюют все нормально, если вы об этом, товарищ майор. Самострелов у нас не бывает. За самострел в штрафбате один приговор – расстрел.
– Особист суровый?
– Обычный, – пожал плечами Лаптев. – Закон такой. Все тут кровью искупают, а самострельщика что, в тыл везти? Нет уж, пусть тут и лежит. Вот был у нас случай – немец бомбежку устроил, так три умельца под шумок друг другу задницы и прострелили. Да не просто, а через буханку.
– Через буханку-то зачем? – не понял Крупенников.
– А чтоб нагар пороховой вокруг раны не отпечатался. Так быстро всех троих раскусили. У одного пуля в кость попала и отрикошетила в живот. В санбате ее, конечно, достали, но он все одно помер. А тут еще двое с похожими ранениями. Ну, и раскололи паразитов. Сознались голубчики у особиста как миленькие.
– Шлепнули?
– За милую душу. И закопали тут же.
– А домой что сообщили?
– А вот это уже, товарищ майор, от вас зависит. Батя всегда писал в похоронках, что, мол, пал смертью храбрых в боях с немецко-фашистскими захватчиками. Семьям не надо знать, что их отец шкурой оказался, они-то в этом не виноваты…
– А у нас в роте был случай, – вступил в разговор врио командира 3-й роты лейтенант Свинцов. – Во время боя один переменник себе на ноге ножом несколько разрезов сделал и под кожу осколки засунул.
– А говорите самострелов мало, – ухмыльнулся Крупенников.
– Так больше и не было, товарищ майор!
– Ну-ну… – скептически покривился комбат. – Давайте личный состав на построение. Будем знакомиться.
Майор вышел под жаркое солнце августа сорок четвертого, когда штрафной батальон уже выстроился в четыре шеренги буквой «П». Он неторопливо шел вдоль строя, рассматривая лица бывших офицеров, а ныне штрафников, и пытался понять, заглядывая в их глаза, – что движет ими? Страх? Жажда свободы? Раскаяние? Отчаяние? По своему двухлетнему военному опыту – а два года войны, как известно, стоят двух десятков лет мирного времени – он знал, что, лишь поняв этих людей, он сможет командовать ими, сможет послать их в бой не веря, но зная, что они выполнят приказ с честью. А чтобы понять их, бессмысленно листать личные дела, изучать характеристики командиров или прислушиваться к мнению замполита. Нужно в первую очередь увидеть глаза своих бойцов.
А глаза были…
Да обычные, в общем-то, глаза. Как у всех. У кого-то любопытные – «ну-ка, кого нам вместо Бати прислали?», у кого-то настороженные – «чего ждать от этого щегла в новеньких майорских погонах», у кого-то ехидные – «сегодня ты комбат, а завтра ты на моем месте», у кого-то равнодушные – «и не таких видали».
Обойдя строй, Крупенников вышел на средину плаца. Широко расставил ноги. Поправил по привычке ремень. Заложил руки за спину.
– Товарищи!
По строю побежал шепоток и смешки.
Капитан Лаптев, стоявший за правым плечом, тихо поправил комбата:
– Граждане переменники, товарищ майор…
Тот едва кивнул в ответ:
– Граждане… Солдаты! Да, я не оговорился! Раз воюете, значит, солдаты Красной Армии. Для меня, майора Крупенникова, вашего нового командира, не имеют никакого значения ваши судьбы. Мне не важно, кем вы были и почему попали сюда. Мне важно, как вы воюете сегодня. Сейчас! Чем лучше мы с вами воюем, тем быстрее вы вернете свою честь, и тем быстрее мы с вами вернемся домой. Тем быстрее закончим войну. Я видел многое. Начинал войну под Сталинградом. Верю, что ни я вас не подведу, ни вы меня. А теперь, батальон… Слушай мой первый приказ. После обеда приступить к занятиям по тактической и огневой подготовке согласно плану. Командирам рот и взводов доложить о результатах к девятнадцати ноль-ноль. Батальоооон… Смирно! Поротно… В расположения… Шагом… Арш!
Сдерживая ехидную улыбку, Крупенников сделал шаг назад, наблюдая, как переменники растерянно замялись на месте. Лишь один взвод стройно повернул направо и зашагал в нужном направлении.
– Чьи? – поинтересовался он у Лаптева.
– Свинцова бывшие. Теперь он временно на роте, взводом переменник командует. Бывший подполковник Звягин. Товарищ майор, а ведь у нас никакого плана подготовки нет. Третий день как из боя вышли. Люди отдыхали, да и у нас дел по горло было.
– Капитан, – повернулся к Лаптеву комбат. – Сейчас у нас десять пятнадцать, так?
– Так, – согласился начштаба.
– У вас два часа сорок пять минут на составление плана. А за это время, как известно, можно до КВЖД сбегать. Да… И включите в план строевую.
– Так точно, товарищ майор!
Крупенников опять поправил ремень, снял фуражку и посмотрел на солнце, утерев платком пот со лба.
«Вот лейтенанты и решили, что я зверствовать начал, – мелькнула мысль. – Когда-то и я так думал…»

Интерлюдия

Курсанты наматывали восьмой круг, яростно долбая сбитыми каблуками плац. Саратовская пыль забивала глотки так, что все строевые песни они орали на одной ноте – что тебе «Катюша», что «Три танкиста», все едино. Едкий пот заливал глаза, но однорукий старлей был неумолим. То носочек плохо курсанты тянут, то с ноги кто-то сбился, то слов у песни не слышно. 
Лишь после третьего обморока строевик остановил занятие, и курсанты немедленно попрятались в чахлой тени акаций. 
– Товарищ старший лейтенант, разрешите обратиться! – откашлялся, наконец, Виталик Крупенников. 
– Обращайтесь, Крупенников. 
Старлей так и стоял на солнцепеке, не заходя в тень, лишь лениво похлопывал палочкой по сапогу, не обращая на жару никакого внимания. 
– Товарищ старший лейтенант, зачем нам вся эта шагистика? Мы же на фронт скоро поедем, а не на парад! 
Строевик присел, разглядывая покрытое грязными разводами лицо курсанта: 
– А ты как сам думаешь? 
– Не знаю… 
– А кто такой боец Красной Армии знаешь? 
– Ну… Это политически грамотный, образованный, подготовленный тактически и… 
– Боец РККА, Крупенников, это частица единого и могучего организма. Умная, грамотная, подготовленная частица, самостоятельная и инициативная. Но частица. Один в поле не воин, а вместе мы – непобедимая армия. И чтобы боец научился себя чувствовать частью армии, как раз и нужна строевая подготовка. Научишься чувствовать плечо товарища на плацу – значит, и в бою его не потеряешь. Понятно, Крупенников? 
– Понятно, товарищ старший лейтенант! 
– Ну, раз понятно… Становись! Шагооом… арш! Песню запеее… вай! 
– Расцветали яблони и груши, поплыли туманы над рекой… 
Сотня натруженных молодых глоток снова взревела, и снова серая пыль поднялась над приволжскими степями… 

* * *

– Значит, майор, тебе неважно, какие у них судьбы были? – незнакомый голос за спиной прервал воспоминания. Крупенников резко обернулся. Перед ним стоял низкорослый полноватый майор, цепко осматривающий новоиспеченного комбата серыми глазами. Неспешно поднес руку к фуражке:
– Майор Харченко. Начальник особого отдела батальона.
– Майор Крупенников. Командир батальона, – козырнул в ответ Виталий.
– Знаю, майор, все знаю. Работа такая, – без тени улыбки сказал Харченко и взял комбата под локоть. – Пройдемте, товарищ майор, поговорим.
Они зашли в избу, где недавно Крупенников знакомился с офицерами батальона.
– Тебе, комбат, может, и не важно, – продолжил особист, когда они сели за дощатый стол. – А мне очень даже важно. Я тебе вот пополнение привел, комбат, аж сто человек. Понятно, что среди них есть и случайно оступившиеся. А есть и настоящие враги, предатели и подонки. И моя задача – успеть этих врагов выявить до того, как они дел натворят. Понимаешь, майор?
– Понимаю, товарищ майор, – кивнул Крупенников. – Но ведь они уже натворили. Куда уж дальше-то?
– Ну, смотри, комбат. Привел я сегодня одного лейтенанта. Бывшего, естественно. Месяц еще на фронте не пробыл, а на передовой – так и вовсе ни одного дня. Часть его на станции ночевала, и бойцы на путях цистерну спирта обнаружили. Так тот лейтенант не только не пресек мародерство, но и возглавил его. А спирт тот метиловым оказался… В итоге пятнадцать человек скончалось, еще десять – ослепли.
– А лейтенант? – спросил Крупенников.
– А лейтенант, сука, непьющий оказался. Говорит, хотел со взводом подружиться. Вот и скажи мне, комбат, кто этот лейтенант? Дурак или враг? Или то и другое?
– Не знаю, – честно признался Крупенников.
– И я пока не знаю, – вздохнул Харченко. – А знать обязан. Самое страшное, знаешь что?
– Что?
– Лейтенант тот – сын врага народа. Отца его приговорили к высшей мере социальной защиты, а сыну доверили Родину защищать. И он пятнадцать человек убил. Своих. Ему еще раз шанс дали. И я тут затем, чтобы этот пацан свой шанс до конца использовал. Чтобы ему потом жить не было бы стыдно. Или чтобы погиб он. Но – смертью храбрых. Вот такая у меня алгебра войны, комбат. Понимаешь?
Крупенников молча кивнул.
– А ты говоришь, знать не хочешь, кем они были, – продолжил Харченко. – Так что, майор, ты заходи ко мне. С делами знакомиться.
– Ознакомлюсь, товарищ майор. Когда время будет.
Харченко хмыкнул и встал. Надев фуражку, повернулся к Крупенникову:
– У тебя, комбат, времени здесь не будет. Запомни это.
И ушел, хлопнув дверью.
Особист оказался прав. За неделю у комбата не нашлось ни одной свободной минуты. Предписания, наряды, приказы, планы, отчеты…
Это только в кино война – стрельба и подвиги. Для рядового – это изматывающая физическая работа. Для командира батальона не менее изматывающая писанина. И нельзя просто подписать, нужно обязательно вникнуть. Например, обосновать перед начальством перерасход патронов на учебных стрельбах. Это в сорок втором экономили на учебе – не было ни времени, ни ресурсов. А вот уже с весны сорок третьего части, отведенные на переформирование и отдых, продолжали тренировки. И что характерно, никто не возмущался этим. Даже ветераны сорок первого, прошедшие через тот кровавый ад, послушно ползали по-пластунски и отрабатывали штыковой бой. Все понимали: кровь спасается по́том. И штрафники, хотя и ворчали по старым, офицерским еще привычкам, послушно совершали марш-броски, рыли окопы в полный профиль, собирали-разбирали оружие на скорость. Да, Красная Армия образца сорок четвертого года научилась многому. Но и отучилась от многого. Например, от шапкозакидательства.
Даже замполит на своих политинформациях постоянно подчеркивал, что скоро армия вступит на территорию Германии. В этом сомнения нет и быть не может…
– Но, граждане переменники, необходимо помнить, что раненый зверь, загнанный в свою берлогу, дерется с удвоенной, а то и утроенной силой.
Проходивший мимо замполита комбат удивился – откуда субтильный очкарик-замполит знает, как звери в своих берлогах дерутся? Или набрался штампов на политкурсах в армии? Не похоже. Бойцы слушают его внимательно, да и говорит он увлеченно.
Знакомство с замполитом произошло при весьма забавных, если не сказать комических, обстоятельствах. Тот попросту свалился комбату на голову. В прямом смысле этого слова. После разговора с особистом майор вышел на воздух. Проходя мимо машин, с любопытством разглядывал пополнение – без ремней, со следами сорванных погон и орденских колодок, больше напоминавших арестантов, а не солдат. Впрочем, таковыми они являлись и фактически, и юридически. Разглядывал и думал, что Свинцова надо утвердить в должности комроты и отправить в штаб фронта предписание на повышении в звании.
Пока рассматривал и размышлял, на голову Крупенникову свалилось что-то мягкое, сбило фуражку, а потом еще и чем-то твердым ударило по голове. Оказалось, это замполит выкинул, не глядя, из кузова мешок с газетами, а потом попытался лихо спрыгнуть сам. И угодил комбату каблуком в темечко. Хорошо, что вскользь, и хорошо, что каблуки без новомодных подковок. Замполит долго извинялся, но Крупенников только досадливо махнул рукой и ушел по своим делам, потирая вскочившую на макушке шишку.
За неделю Крупенников поговорил с замполитом только раз, когда тот принес на подпись план своих политинформаций. Но комбат был так замотан, что только рявкнул на него:
– Ты кто?
– Я?
– Ну, не я же!
– Зам… Заместитель командира по политической части… – пробормотал сбитый с толку очкастый парень.
– Вот и иди, занимайся своими политическими делами! Некогда мне!
Замполит исчез. Крупенников досадливо помотал головой, отгоняя мысль, что он так и не узнал, как его фамилия. А через неделю за Крупенниковым явился офицер связи из штаба фронта.
Вернулся майор только через сутки. Привез кипу приказов, в том числе и о повышении Свинцова, и сразу собрал совещание.
– Задача, товарищи, перед нами простая. Более того, архипростая, – начал Крупенников. – Завтра ровно в семь ноль-ноль батальону стоять, в полном боевом, у дороги. Подойдут грузовики. Нас перекидывают на северный фланг фронта. Мы идем на острие наступления, сбиваем заслоны, прорываем оборону, расчищаем дорогу гвардейцам. В усиление придается танковый батальон. Новые «тридцать четыре-восемьдесят пять».
Командиры одобрительно загудели. Наконец-то доведенный до ума «Т-34-85» мог драться на равных даже с «тиграми», при умелом, конечно, использовании и разумной дистанции. Да и надежностью отличался.
– Собственно говоря, нашему батальону доверена высокая честь, – дождавшись, когда офицеры приутихнут, продолжил комбат. – Мы должны первыми войти на территорию Восточной Пруссии.
Крупенников опустил слова командующего фронтом: «Если сможете…» Опустил намеренно. Впрочем, это сделал бы любой нормальный комбат.
– Прошу замполита донести до переменного состава эту информацию. Кстати, старший лейтенант… А какая у вас фамилия? – неожиданно спросил Крупенников.
Замполит вскочил, зачем-то поправил круглые очки и, втянув голову в плечи сказал:
– Финкельштейн, Яков. Извините…
– А чего извиняешься, замполит? – повернулся к нему всем корпусом Харченко. – Стесняешься еврейского происхождения?
Замполит опять поправил очки, вечно съезжающие на кончик носа:
– У меня мама русская, между прочим…
– Да хоть китаянка! – усмехнулся особист. – Мы тут все люди советские, вне зависимости от национальности.
– Вам-то хорошо, – с неожиданной обидой сказал Финкельштейн. – А у меня как фамилию узнают, так сразу начинают…
– Что начинают, Яш? – подал голос Заяц.
– Раз еврей, сразу в замполиты, чтобы на тепленькое местечко!
– Это кто так сказал? – прищурился Харченко.
– Да это не здесь, – мотнул головой замполит.
– Яша… – проникновенно сказал Заяц. – Во-первых, ты на еврея ни разу не похож. Во-вторых, ты даже не обрезан, я в бане видел. А вот Иксамбаев из моей роты обрезан. Я тоже в бане видел. В-третьих, у тебя медаль «За отвагу» есть?
– Есть, – кивнул замполит.
– И «звездочка» есть?
Замполит снова кивнул.
– А «За оборону Москвы»?
– Есть, сразу после ополчения получил…
– Так вот, Яша… Кто тебе еще раз скажет, что ты поц, ты сначала сам ему в рожу дай, а потом нас позови. Мы еще добавим. Понял, Яша?
Под общий смех Крупенников продолжил:
– Яков, а вы откуда родом?
– Из Омска, а что? Не из самого, правда.
– На зверя ходил?
– Так батя у меня еще с царских времен там осел. Сначала на зверя хаживал, потом на беляков. Потом женился на маме, меня родил. Потом мы вместе хаживали… – забавно было слушать сибирские словечки из уст Яши Финкельштейна.
– На беляков? – хохотнул кто-то из офицеров.
– На беляков я не успел, а вот на зверя – бывало. А почему вы спросили, товарищ майор?
– К слову пришлось. Очень уж ты ладно про зверя в берлоге докладывал. Как по писаному.
– Так я по писаному. В смысле, доклад из фронта прислали. Вот я и читал.
Крупенников махнул рукой. Смех смехом, а делом надо заниматься.
– По прибытии на место получим двойной боекомплект. Сухпайки также двойные. Спирт получать будем по ходу наступления.
– Серьезно все… – качнул головой Лаптев.
– Серьезнее некуда. Итак, товарищи офицеры, получаем карты…
И началась обычная командирская работа.

Глава 2

Будущее, 2297 год 
Впервые за всю историю человечества собрался Единый Штаб Обороны. Возглавлял его сам Автарк Восьмой – Клаус Маурья. Буквально на ходу историки анализировали военные труды предков, пытаясь понять военную систему, давно и прочно забытую эйкуменцами. Общим голосованием были выбраны из сенаторов начальник штаба, начальник оперативного отдела, начальник особого отдела, верховный комиссар и прочие адъютанты с ординарцами. Кто и чем должен заниматься, мало кто понимал, но времени для настоящего изучения катастрофически не хватало. Ящеры, как пока называли Чужих, руководствуясь скудными внешними данными, полностью оккупировали Западный сектор и продолжали выдавливать людей из Северного и Южного секторов, захватывая планету за планетой.
– Сограждане, начинаем заседание Штаба. Начальник, доложите обстановку!
– Я? – поднял лысую голову сенатор Надей Пелетье.
– Именно вы.
– Обстановка… А нет ее, обстановки. Я не могу сказать, что сейчас происходит. Ящеры каким-то неизвестным нам способом блокируют гравитационную связь, так что получать новые данные нам попросту неоткуда. Да и передавать их, эти сведения, похоже, просто некому… Могу сказать только одно: через несколько суток после потери связи планета оказывается захваченной противником. Что при этом происходит с населением, мы все примерно представляем. Это все.
– Надей, это точно или вы предполагаете?
– Я точно предполагаю! – упрямо повторил начальник Единого Штаба. Сидящие по обе стороны от Автарка консулы переглянулись и синхронно кивнули.
Автарк заметил их движение. Поджал губы и плотнее запахнул символическую красную тогу. Тогу, которую не надевали со времен Римской империи. Тогу – символ войны. О том, что это одеяние не слишком-то и удобно, Автарк старался не думать. В конце концов, когда человечество на грани гибели, чем-то нужно и жертвовать…
Правый консул встал. Обвел тяжелым взглядом присутствующих. И произнес короткую фразу:
– Мы погибаем!
Левый консул подскочил и почти крикнул:
– Протестую! Это давление на Сенат! То есть на Штаб!
Потом они оба снова синхронно кивнули и сели.
Автарк поморщился. Пожевал губами и продолжил:
– Сограждане! Нам нужен план. Хоть какой-нибудь.
– План? – с горечью в голосе буркнул начальник оперативного отдела. – Электронный мозг, когда мы загрузили в него всю историю военного искусства, предложил на выбор несколько вариантов – усиленный фланг Эпаминонда, прямую атаку фалангой по примеру Александра Македонского, косую атаку Фридриха Великого, «бег к морю» Шлиффена, концентрические удары Рокоссовского. А какой толк всех этих стратегий в космосе? Или в масштабах целой планеты или планетной системы? К какому морю мы должны бежать? Где наносить основные и вспомогательные удары? Мы позабыли науку войны, потеряли былое умение! Единственное, что нам остается, – вооружать население. И надеяться на лучшее… ну, или хоть на что-то надеяться…
– И это все? – спросил Автарк.
– Не совсем. Есть еще Гвардия.
– Гвардия? И что могут сделать рота шотландских гвардейцев и рота кремлевских курсантов?
– Хотя бы умереть с максимальной пользой, Автарк.
– Мы все умрем. А нам не нужна смерть, нам нужна жизнь. И победа в этой безумной войне…
– Автарк…
Клаус ударил тонкой папкой по столу:
– Повторяю: и это все, что могут предложить лучшие умы человечества?!
Несмело поднял руку начальник научного отдела:
– Можно, согражданин Маурья?
Тот кивнул.
– Есть предложение. Возобновить эксперименты с проникновением во Время.
Правый консул тут же подскочил:
– Запрещено поправкой Джексона-Линдсена.
Следом вскочил Левый консул:
– Поправка Джексона-Линдсена отменяется в чрезвычайной ситуации.
– Чрезвычайное положение не объявлено. Отклонено.
– А я еще не ввел чрезвычайное положение? – искренне удивился Автарк.
– Нет! – в один голос ответили сенаторы.
– Тогда ввожу! – рявкнул Автарк.
– Принято, – так же в один голос сказали консулы и одновременно сели.
– Продолжайте, Ученый, – кивнул Клаус Маурья.
– Итак, нам необходимы настоящие солдаты. Воины. Бойцы. Мы уже проанализировали исходные данные. Выдергивать по одному человеку из каждого времени нецелесообразно. Во-первых, это потребует массу энергии. Во-вторых, много времени уйдет на адаптацию воинов друг к другу и к нынешнему времени. Гораздо экономичнее перенести из прошлого целую воинскую часть, уже спаянную, обученную, прошедшую войну. Таких объектов мы насчитали лишь несколько. Наиболее близкий к нам по времени – отряд китайского спецназа из середины двадцать первого века. Минус один и очень весомый: если они сочтут нас врагами, то мгновенно перейдут на сторону ящеров…
– Что надо сделать, чтобы они так не сделали?
– Расчет показывает, что наше общество абсолютно не соответствует идеям китайского социализма середины двадцать первого века. Контакт маловероятен.
– Понятно. Далее.
– Американские морские пехотинцы начала двадцать первого века. Расчет показывает, что они откажутся воевать, так как мы не сможем обеспечить уровень комфортности боевых действий.
– Чего не сможем обеспечить?!
– Обеспечить уровень комфортности, Автарк!
– А разве на войне бывает комфорт? – искренне удивился Главнокомандующий.
– Архивные данные говорят, что нет. Но американцы начала двадцать первого века были свято убеждены в этом.
– Хм… Оставьте этот вариант как запасной. Что еще?
– Мы остановились в изучении на уровне середины двадцатого века.
– Почему?
– Понимаете, можно перетащить сюда даже спартанцев времен царя Леонида…
– Даже так?
– Никаких особых ограничений по глубине проникновения в прошлое у нас нет; впрочем, дело вовсе не в этом. Важно то, что эти спартанцы не умели толком ни читать, ни писать. В совершенстве владели только холодным оружием. Слишком долго их обучать нашей технике. Если вовсе возможно, уж очень сильна окажется инерция мышления.
– Понятно. Хорошо, так что у нас с ХХ веком?
– В середине ХХ века шла самая кровопролитная война за всю историю человечества. Вторая мировая.
– Можно подробнее?
– Конечно. Зачинщиками этой войны были так называемые немцы, которые напали на всех. Потом русские победили немцев ценой огромных потерь. Правда, с небольшой помощью американцев и англичан. Ну, еще немного с помощью французов.
– Я помню школьный курс истории, – раздраженно бросил Автарк, будто и не просил только что рассказать подробнее.
– Так вот. Лучшие армии того времени – немцы, японцы и, соответственно, русские.
– Поясните.
– Немцы тогда отличались невероятной дисциплиной и хладнокровием. Японцы – отчаянной храбростью. Русские…
– Что?
– Всем в совокупности. И самое главное, наплевательским отношением к собственной жизни. Именно поэтому они и смогли победить. К тому же немцы в те годы были одержимы идеей превосходства их нации над всеми остальными, как, впрочем, и японцы. Безумная храбрость у них сочеталась с безумной жестокостью – в отличие от тех же русских. Например, японцы ставили на пленных бактериологические и микробиологические опыты, немцы физиологические. Русские были более гуманны.
– И что именно вы предлагаете, согражданин Ученый?
– Предлагаю вытащить из прошлого элитную часть русских военных формирований. Так называемый штрафной батальон.
– Что это такое?
– Это бывшие офицеры, совершившие те или иные уголовные или воинские преступления.
– Преступники?! – ахнул Автарк, подскакивая.
– Да, согражданин, преступники. Но преступники, имеющие трехлетний опыт войны. Преступники, имеющие военное образование. Преступники, искупившие свою вину кровью. Преступники, которые могут спасти нас. Всех нас…
Маурья помолчал и покосился на консулов, однако те хранили молчание. Значит, закон не нарушен и спорной ситуации нет. Можно ставить на голосование.
– Кто за русский штрафной батальон? Прошу поднять руки. Кто против? Воздержался? Единогласно!
Автарк снова встал и слегка поклонился в сторону Ученого:
– Приступайте, согражданин. Надеюсь, мы никогда не пожалеем о принятом решении.
Консулы переглянулись и кивнули.
– Да, и подготовьте мне подробную сводку по событиям Второй мировой войны. Мне ведь придется общаться с нашими… гостями.
Теперь кивнул, старательно пряча улыбку, только лишь один Ученый.
– Стоп! – вдруг сказал Автарк и снова сел в кресло. – А как же хронотеории? Парадоксы бабочки и прочие петли времени? Причинно-следственная связь, наконец?
Руководитель научного отдела улыбнулся:
– Вот тут-то как раз все продумано. Мы вытащим подразделение, однозначно обреченное на смерть. Буквально в последние доли секунды перед их гибелью мы применим хронозаморозку и вытащим солдат в наше время. Никаких парадоксов не будет.
– Подразделение уже выбрано?
– Аналитики еще работают. Как только найдем подходящих бойцов, приступим немедленно. Просьба подключить лабораторию к дополнительным источникам энергии и снять все ограничения по ее расходованию.
– Принято. Выполняйте. Заседание окончено.
Над миром людей забрезжила слабая, очень слабая заря надежды.

Глава 3

Прошлое, 1944 год 
Колонна студебекеров не задержалась и прибыла точно к семи утра. Батальон уже стоял у дороги в полном боевом снаряжении. Крупенников скомандовал, и солдаты сноровисто погрузились в грузовики; сам комбат вместе с особистом и начштаба уселся в штабной «Виллис» с открытым верхом. Вопреки ожиданиям Крупенникова, никакой охраны для штрафников предусмотрено не было. Особист понял его мысли и усмехнулся, запрыгивая в джип с легкостью, плохо сочетавшейся с грузным телом:
– А зачем охрана? Из штрафбата не бегают. Ну, куда ты без документов и знаков различия из прифронтовой полосы денешься? Первый патруль сцапает.
– А если лесами? – спросил комбат.
– И дальше что? Всю жизнь прятаться? За побег из штрафного батальона наказание одно – расстрел. Да и свои не дадут сбежать.
– Почему не дадут? – полуобернулся майор к особисту.
– А это уже моя новация. Подразделение, в котором случается ЧП, ставится на самый опасный участок. Если в атаку, то первыми, на пулеметы или под танки…
– Своеобразная децимация…
Лаптев индифферентно разглядывал лес, мимо которого проезжали, старательно делая вид, что разговор его нисколечко не интересует.
– Майор, а тебе не кажется, что командир батальона должен в бою решать, какое подразделение и где будет драться? – Крупенников впервые назвал особиста на «ты». А чего, собственно, бояться? В одном чине ходят…
– Майор, ты того, не залупайся, – негромко сказал, нагнувшись к комбату, Харченко. – Задачи у нас разные, но выполнять мы их должны сообща.
– Задача у нас одинаковая. Выиграть войну с наибольшим эффектом и с наименьшими потерями, майор.
– Ничего ты, Крупенников, так и не понял! – раздраженно отмахнулся особист, откидываясь на спинку сиденья. И замолчал – то ли оттого, что не хотел дальше продолжать разговор, то ли дорога пошла ухабистая. «Виллис» трясло так, что пассажиры подпрыгивали на креслах, ежесекундно хватаясь за поручни и борта кузова. Была б над головой твердая крыша – шишек бы набили о-го-го сколько…
В конце концов, Крупенников не выдержал и рявкнул на водителя:
– Да поосторожнее ты! Не картошку везешь!
Тот втянул голову в плечи и постарался ехать аккуратнее, однако помогло это не шибко – дорога была в хлам разбита танками, саушками и арттягачами еще во время наступления. Проселок дорожники ремонтировать не собирались – людей не хватало даже на ремонт главных дорог. Тряска стала меньше лишь тогда, когда колонна свернула на укатанную лесную дорогу. Правда, пыли меньше не стало. Зато тенечек… Хорошо!
Кое-как устроившись на трясучем сиденье, Крупенников погрузился в размышления над заданием фронта. Батальону предстояло ночью сменить гвардейскую пехоту и за час до рассвета ударить без артподготовки по позициям немцев. По данным разведки, у немцев было три линии траншей, и батальону необходимо было пробить все три и закрепиться. Лишь после этого в прорыв должны были пойти танки с десантом. Затем батальону ставилась задача идти вслед за танками, добивая уцелевших фрицев и зачищая захваченные позиции. Хорошо, что перед ними стояли не эсэсовцы, а пехота третьего формирования, фактически – необученные призывники. Причина была, в общем, понятна: немцы спешно пытались заткнуть огромную дыру, образовавшуюся после гибели в белорусских болотах группы армий «Центр». Затыкали всем, что попадется, – полевыми дивизиями люфтваффе, девятисотыми штрафдивизиями, пятисотыми штрафбатальонами, тыловиками и зенитчиками, спешно перебрасываемыми даже из Франции. Но стальные клинья советских танковых армий рвали любую оборону фрицев, и на острие одного из таких ударов оказался штрафной батальон майора Крупенникова. Комбату вдруг вспомнилось старинное слово – «Чекан». Откуда оно взялось?
Внезапно сердце майора забилось часто-часто, потом вдруг замерло, пропустив такт, потом снова застучало по клетке из ребер. Быстро-быстро так застучало. Мир неожиданно замер, застыл на долю секунды. Замер водитель «Виллиса», закусив нижнюю губу, замерли листья на деревьях, замерла пыль в воздухе, замер, словно внезапно загустев, сам воздух. Затем краски исчезли, и все стало черно-белым. Странное чувство нереальности происходящего на мгновение охватило майора, но через секунду все прошло. Вернулись краски, звуки, запахи, ровно забилось сердце. Майор даже не успел испугаться.
Осталась лишь некая необъяснимая нереальность происходящего, и Крупенникову вдруг подумалось, что это не он. Как будто бы он настоящий глядит на себя со стороны, словно смотрит про себя кино или читает книгу. Причем фильм еще снимается, а книга еще пишется. Прямо здесь снимается и прямо здесь пишется.
Эти странные и даже откровенно-пугающие мысли были прерваны внезапным и вполне реальным разрывом. Впередиидущий студебекер внезапно вспух огненным шаром и опрокинулся набок, разлетаясь по обочинам пылающими обломками кузова и кабины.
Водитель «Виллиса» резко ударил по тормозам, и Крупенников вмазался носом в лобовое стекло. После чего немедленно выпрыгнул из машины.
– Немцы! Немцы! – бойцы штрафбата стали выпрыгивать из грузовиков, беспорядочно паля в окружающий дорогу лес.
В ответ из леса ударил еще один орудийный выстрел. И вспыхнул рвущимся бензиновым пламенем, развернувшись поперек дороги, еще один грузовик.
– Танки! – заорал пробегающий мимо Крупенникова боец. И впрямь из кустов, с хрустом сминая подлесок бронированным лбом и облепленными глиной узкими гусеницами, высунулся угловатый корпус «четверки». Похоже, всего одной… твари бронированной. Длинный хищный ствол семидесятипятимиллиметровой пушки, увенчанный ажурным грибом пламегасителя, уже выцеливал новую цель – всех делов-то панцерманам чуток башню довернуть – и ага…
– Пэтээрщики! Пэтээрщики! Валите эту суку! – стирая кровь, стекающую из разбитого носа, закричал Крупенников.
Но «эта сука», разумеется, оказалась плотно прикрыта пехотой.
И в лоб атакующим штрафникам ударили два пулемета «МГ» и винтовки…

Интерлюдия

– Идут, скоты… Как у себя дома. Идут и не боятся, – тихо ругался старший сержант НКВД Харченко, наблюдая, как немецкие грузовики, танки и полугусеничные бронетранспортеры вздымали июльскую пыль белорусских дорог. 
– Надоело, блин, прятаться! – ответил ему боец Горох. – Давайте ударим, тащ старший сержант. Ведь от самой заставы отступаем. Ну, сколько ж можно? 
– А чем ударим? Две винтовки, пистолет и граната. 
– Вы как хотите, товарищ старший сержант, а я гранату сейчас попользую. 
– Сидеть, Горох! Я что, один документы тащить буду? 
– Документы, документы… Да кому они на хер нужны, те документы, когда немцы – вот они. 
– Слышь, боец… Всему свое время. Дойдем до наших, будем и с немцами драться. А сейчас у нас приказ начальника заставы доставить документы. 
– Вот и доставляйте, тащ старший сержант. 
И боец погранвойск НКВД Горох пополз навстречу немцам. 
А старший сержант тех же погранвойск того же НКВД Андрей Харченко лежал и, не дыша, смотрел. Смотрел, как его боец ужом скользнул в придорожных кустах. Смотрел, как он достал гранату, сдвинул предохранитель и приподнялся для броска на одно колено. Смотрел, как взорвался тупорылый серо-зеленый немецкий грузовик и как попрыгали оттуда объятые пламенем фрицы. 
А потом он выдохнул сквозь плотно сжатые зубы и побежал в глубь леса, придерживая мешок с документами и знаменем заставы. Бежал, глотая слезы; бежал и не видел, как рядового Гороха расстреляли в упор из карабинов, а потом добавили для верности прикладом. 
Кровавый июль сорок первого… 

* * *

Майор Харченко стрелял из своего «нагана», встав на колено и не обращая внимания на осколки. Проклятый немецкий Pz-IV Ausf. H лениво ворочался в изломанных кустах и плевался фугасными снарядами по распластавшемуся вдоль дороги батальону. Очень так прицельно, к сожалению, плевался… Противотанковые пули только звонко цвиркали по толстокожей лобовой броне, покрытой остатками немагнитного циммерита, или теряли силу, прошивая жестяные фальшборта башни и отскакивая от основной брони. Тем временем Крупенников, вытирая кровь с лица, поднимал во фланговый обход роты Свинцова и Зайца.
Когда они, наконец, отжали фрицев, проклятый панцер дернулся было следом, но не успел. Кто-то из солдат ловко метнул противотанковую гранату под гусеницу, разорвав ее аж в двух местах. Обездвиженная «четверка» успела еще раз неприцельно рявкнуть орудием, но штрафбатовцы уже бросили ей под брюхо новую гранату. А после двое бойцов вскарабкались на кружащуюся на месте обреченную бронемашину, приоткрыли люк командирской башенки и забросили внутрь одну за другой пару «лимонок». И со всей возможной скоростью сиганули прочь. Внутри гулко бухнуло, затем рвануло еще раз, уже куда сильнее. Выбитые ударной волной крышки люков, кувыркаясь и сбивая с деревьев ветки и листья, отбросило далеко в стороны, а сорванная с погона башня медленно, будто нехотя, сползла куда-то вбок. И натворившая столько бед тварь замерла, воняя на весь лес смрадной гарью синтетического бензина и сладковатым запахом горелого человеческого мяса…
Скоротечный бой закончился.
– Вот прендегасты! – коротко и зло выругался Лаптев. – И откуда они тут взялись?
– Окруженцы, – хрипло ответил ему Харченко, перезаряжая барабан своего «нагана». Руки у него мелко тряслись, как всегда после боя. Особист этого стеснялся, хотя и знал, что это не от трусости. – Мы когда-то так же тут…
– Здесь начинал, майор? – спрыгнул в кювет комбат.
– Немного южнее. Ранен?
– Нос разбил. Он и так у меня ломаный, да тут еще в стекло вмазался, когда водитель тормознул. Кстати, где он?
– Хер его знает. Где-то тут, наверное, – тяжело дыша, ответил Лаптев.
– Командиры рот! Доложить о потерях, – гундосо крикнул Крупенников, поднявшись во весь рост. И добавил, покачав головой: – Ты смотри, что натворила, тварь. Три грузовика в хлам.
В белорусское небо поднимались четыре столба черного вонючего дыма.
А немецких трупов оказалось всего семь, если не считать тех, кто догорал, размазанный по стенам боевого отделения, в танке. И один раненый. Штрафники не любили брать пленных. Не любили, но иногда приходилось.
Экспресс-допрос провел особист. Выяснилось, что фрицев было двадцать человек, действительно окруженцы. У танка кончалось топливо и боеприпасы. Вот и решили атаковать русских из засады. Смертники, блин.
Немца наскоро перевязали и сунули в один из уцелевших грузовиков, строго-настрого приказав бойцам-переменникам довезти пленного живым и слегка здоровым до передовой.
А вот после этого начались настоящие проблемы. Или даже так – ПРОБЛЕМЫ. Когда грузовики догорели и их сбросили с дороги, командиры рот долго копались в воняющих горелой резиной остатках студебекеров. Потом они медленно пошли к «Виллису». Лица у офицеров были, мягко говоря, озадаченными .
– Что так долго копались? – раздраженно рявкнул комбат.
– Товарищ майор… – начал Заяц. В этот момент он отчего-то перестал напоминать волка, став похожим именно на зайца. Беляка. Ибо лицо его было белым как мел.
– Что мнетесь, как барышня после променада? Докладывайте, старший лейтенант! Что у вас с потерями? – подключился к разговору Харченко, тоже почуяв недоброе.
– Так это… нету потерь…
– В каком смысле нет? – поднял голову приготовивший акты Лаптев.
– У меня пропали первый и четвертый взвод, – уставился на свои сапоги Заяц.
– Что значит пропали? Как так пропали? Старлей, ты соображаешь, что говоришь? – крикнул на Зайца Харченко.
– Соображаю, товарищ майор. В сгоревших машинах нет трупов солдат. И оружия нет. Ничего нет. Вообще. Как будто испарились.
– Заяц, ты пьян, что ли? – не выдержал Крупенников.
– Идите и посмотрите сами, – внезапно обиделся старлей.
– Посмотрим, не переживай. А у тебя, Петровский? Тоже потерь нет?
– Так точно, товарищ майор, нет, – убитым голосом ответил командир первой роты. – Только пропавшие без вести.
– А ну пойдем, посмотрим! – сорвался с места Харченко. За ним скорым шагом двинулись Крупенников с Лаптевым. Хотя обоим очень хотелось побежать, но командирам в армии суетиться не положено.
Они долго копались в остатках догоревшего переднего грузовика, но ровным счетом ничего не обнаружили – ни обгоревших трупов, ни личного оружия, ни даже звездочек с пилоток. И в двух других – то же самое.
– Шестьдесят два штрафника пропали без вести, – убито подытожил капитан Лаптев.
– Плюс двое моих, – буркнул подошедший Свинцов.
– Тоже из грузовика сбежали? – мрачно спросил Харченко.
– Нет. Тут совсем странное что-то. Они бежали в атаку, как все. А потом пропали.
– Что тут странного? Рванули в лес и всё! – зло сказал Крупенников.
– Нет. Их бы заметили. Они именно бежали , а потом исчезли . Вообще. Как будто их и не было вовсе.
– Они что у тебя, привидения? Как исчезли? Ты можешь объяснить?
– Никак нет, товарищ майор, не могу, – мрачно покачал головой Свинцов.
– Подожди, товарищ майор, – остановил красного от гнева особиста комбат. – Ты машину, которая впереди шла, помнишь?
– Помню, Крупенников. Вот она, – кивком показал на обгорелый остов начальник особого отдела.
– Полог был откинут, и было видно бойцов, сидящих в кузове. Так?
– Ну? И к чему это ты?
– А к тому, что из машины, в которую ударил первый снаряд, никто не выскочил .
– Твою мать… – Харченко схватился за голову. – А ведь точно… Меня контузило, что ли?
– Да нас всех в таком случае, похоже, контузило, товарищ майор. Кстати, водители тоже пропали.
– Может быть, немцы какое новое оружие применили? – подал голос Заяц.
– Следаки из военной прокуратуры и СМЕРШа разберутся, – ответил ему Крупенников.
– А пока они разбираются, гражданин  майор, мы с вами будем исполнять обязанности переменного состава батальона вместо пропавших штрафников. А на наши места поставят уже других, – Харченко прикусил нижнюю губу, став похожим на озлобленного бульдога. Вместо ответа Крупенников шмыгнул разбитым носом и крикнул:
– По машинам!
Колонна двинулась лишь через пять минут, поскольку оказалось, что вместе с водилами трех грузовиков пропал еще и шофер командирского «Виллиса». За баранку пришлось сесть самому комбату. Зато трясти стало меньше. Крупенников оказался осторожным шофером. Он аккуратно объезжал ямы и воронки и никуда не спешил. Потому как думал о том, что случилось. Впрочем, Харченко и Лаптев, похоже, думали о том же самом, потому за весь остаток дороги никто не проронил ни слова. А вот когда добрались до места, начались чудеса. Харченко убежал докладываться своему начальству, Крупенников – своему. Причем каждый в ожидании того, что вернется в батальон уже в качестве штрафника…
– Майор Крупенников в ваше распоряжение прибыл, товарищ генерал-майор!
– Один? – проворчал пухлый лысый генерал, внимательно разглядывавший огромную карту, раскинутую на столе.
– Никак нет! Вместе с вверенным мне отдельным штрафным батальоном.
– Это хорошо… хорошо, – задумчиво кивнул командир дивизии. – Как добрались? Без приключений?
– Увы, – вздохнул майор Крупенников. – В лесу напоролись на немецкий танк и взвод пехоты. Немцы уничтожены, наши потери… – и тут комбат замялся, мысленно прощаясь с новенькими погонами.
– Какие потери? Что молчишь, как девка после греха?
– Шестьдесят четыре бойца переменного состава, трое офицеров – командиров взводов и четверо водителей из автобата пропали без вести! – выпалил на одном дыхании майор, пытаясь не зажмуриться. – Итого семьдесят один…
– Это как? – удивился комдив. – Что значит – пропали без вести? Поясните, майор!
– Танк успел расстрелять три грузовика, практически в упор. После боя оказалось, что в сгоревших машинах нет тел. Оружие также не обнаружено.
– Сбежали?! – ахнул комдив. – Ты, майор, как там тебя…
– Крупенников.
– Ты, Крупенников, хоть понимаешь, что это значит? У тебя чуть не полбатальона дезертировало! Да ты сейчас сам под трибунал пойдешь!
– Одна машина шла перед моим «Виллисом». Я ее прекрасно видел. Оттуда по дороге никто не выпрыгивал. И я лично видел людей, сидевших у заднего борта за секунду до взрыва.
– Час от часу не легче, – генерал нервно заходил вдоль стола, тяжело грохоча сапогами. – У немцев что, уже сверхоружие появилось, которое людей испаряет вместе с оружием?
– Выстрел был произведен в упор, с расстояния примерно в сорок пять – пятьдесят метров, может быть, сила взрыва оказалась так велика…
– Что исчезло все, кроме автомобильного железа? – язвительно посмотрел на майора комдив. – Я, Крупенников, еще с Финской войны воюю, разное повидал, но таких баек еще не слышал.
– Товарищ генерал-майор…
– Я знаю, кто я такой! – заорал на комбата комдив.
Крупенников же, не обращая внимания на командирский гнев, продолжил:
– Пошлите прокурорских на место происшествия, пусть они сами все осмотрят! Я не вру, честное офицерское. Мои слова могут подтвердить все командиры рот и взводов, а также начальник особого отдела майор Харченко.
– Харченко-хуярченко… Не учи ученого. Следствие разберется.
– Так точно, товарищ генерал-майор!
– Ну, раз точно, иди к карте. Смотри. Вот здесь ваш батальон утром пойдет в атаку. Перед нами стоит полевая дивизия люфтваффе, а вот за ними – сборная группа «Кампф», ее собрали из выбравшихся из котла эсэсовцев. Ваша задача прорвать оборону, выбить сброд из траншей и сдержать удар эсэсманов. Можно даже будет отступить, чтобы «Кампф» завяз на ваших позициях. Продержаться нужно около суток, затем танки и пехота ударят по флангам немцев, и мы получим маленький котел. Если ты со своими оставшимися четырьмя сотнями штрафников не подведешь, конечно. В чем я теперь уже не уверен. Пропаданцы, понимаешь…
– Не подведу, товарищ генерал-майор… – угрюмо буркнул Крупенников, не пряча взгляда. – Я ж не виноват, что у меня люди пропадают… бесследно, блин.
Генерал-майор раздраженно дернул щекой:
– А ты не пьян ли часом, а, комбат?
– Еще нет, – не подумав, ляпнул Крупенников. – Ой! То есть никак нет.
– А может, тебя того, контузило? Или закемарил в машине, сон приснился? Вот и не заметил, как твои подшефные в лес сдернули? Что молчишь-то?
Говорить Крупенникову и вправду нечего было.
– Знаешь что, майор? Заходи-ка через час. Оклемаешься немного, поспишь, отдохнешь, протрезвеешь, может, таблетку какую примешь. А там и поговорим.
– Ну, я не пил, товарищ генерал-майор! Дыхнуть могу!
– Да я тоже могу… дыхнуть, – командир дивизии шумно отхлебнул из стакана что-то темно-коричневое. Потом, не морщась, поставил посудину, достал из-под стола бутылку коньяка и доплеснул до нормы, известной ему одному.
– Чай лучше пей, майор. Адмиральский. В моем случае генеральский. Иди. Жду через час. Вместе со своими штабными.
Странное чувство нереальности, начавшееся еще там, на лесной дороге, так и не покинуло Крупенникова. Более того, оно еще и, пожалуй, усилилось…

Следаки из прокуратуры вернулись лишь к вечеру и всё подтвердили. Бой был. Сгоревший танк, полностью уничтоженный в результате детонации остатка боекомплекта, семь немецких, начинающих уже подванивать, трупов, остатки трех студебекеров – и все. Больше ничего, никаких следов. К этому моменту Крупенников уже отзвонился в штаб фронта, доложился о прибытии.
– Что танк завалили, это хорошо, – сказал на вечернем совещании командир дивизии. – Как, кстати, сумели?
– А чего там уметь? Пехоту прикрытия частично положили, частично оттеснили в лес, зашли с флангов, гранатами закидали, делов-то! – пожал плечами Крупенников. А Харченко и Лаптев переглянулись.
– Да… Растет молодежь. Мы вот в сорок первом, помнится, и от «двоек» с «единичками» бегали по неопытности. А что тех танков? Ползут себе по полю, а ростом чуть выше меня, соплей перебить можно. А мы от них ох как бегали. Зато сейчас на средние танки, вон, в атаку без пушек бегаем. И без потерь…
Крупенников мысленно почесал затылок.
– Да и хрен с ним, с панцером этим, – продолжил комдив. – Давайте, товарищи офицеры, к делу. Начальник штаба! Докладывай.
И генерал-майор отхлебнул своего генеральского чая.

Глава 4

Будущее, 2297 год 
Автарк мрачно курил, сидя в низком кресле. Курил и морщился от собственного же дыма, попадавшего в глаза. Сигареты уже давным-давно были безникотиновыми и лишенными канцерогенных смол, но дым все так же раздражал глаза и заставлял кашлять по утрам.
А ученые и вспомогательный персонал лаборатории изображали активную деятельность. Поначалу руководитель проекта попытался было объяснить Маурье, что именно они делают, но тот лишь раздраженно отмахнулся. Все эти корреляции ассоциировались у правителя с каракатицами, а эксперименты с экскрементами. Не говоря уж про всякие там «имплозии» с «генерирующими активаторами темпор-поля». От этих терминов мозг рвался как вдоль, так и поперек.
По большому счету, Автарка интересовали лишь сроки. А этого-то как раз ему и не могли сообщить.
– Флюктуации у них… – проворчал он, мрачно смотря на суетящихся лаборантов. – У всех флюктуации. У меня их – каждый день по десять штук в час, и все решать надо. А кроме меня – кто решит?
Если бы Автарк мог, он бы сейчас разгневался. Но ген «горячей агрессивности» ему заморозили еще до рождения, как, впрочем, и всем остальным эйкуменцам. Ну… или почти всем, но об этом  как-то не принято было вспоминать… Собственно говоря, именно благодаря успехам психогенетики человечество и стало таким, каким оно сейчас и было. Активным, любопытным, радующимся жизни, стремящимся познать свой мир, ни в чем себе при этом не отказывая. Но – мирным. Не жестоким. Не умеющим ни воевать, ни доставлять боль и страдания какому бы то ни было живому существу.
По крайней мере, так казалось …
По крайней мере, в этом не принято было сомневаться …
Гены «холодной» или, как называли это психогенетики, инструментальной агрессии были сохранены, иначе человечество просто вымерло бы в благостной нирване покоя. Впрочем, были радикалы, которые предлагали и холодную агрессию вывести, но, к счастью, здравые умы выбрали золотую середину и сохранили конструктивную агрессию.
Но вот сейчас вдруг выяснилось, что ее совершенно недостаточно для того, чтобы люди сумели защитить себя и дать отпор врагу. Из неведомых джунглей Дальнего Космоса высунулась окровавленная пасть. И она расширялась и расползалась, пожирая одну планету за другой. Конечно, можно было провести и обратную генмодерацию, но что это даст? Пока поколение «агрессивных» людей подрастет, достигнув комбатантного возраста, человечество просто исчезнет…
– Автарк, в принципе, у нас все готово, – голос руководителя проекта вернул к реальности задумавшегося Клауса.
– В каком принципе? – попытался пошутить правитель.
– В обычном, гиперрелятивистском! – пожал плечами тот.
– Ну да, ну да… Каковы гарантии успеха вашего опыта?
– Никаких, – нервно огладил белый халат подошедший заведующий хронолабораторией. – Хроноскоп действует нормально, его мы отладили уже давно. Впрочем, вы наверняка слышали о новых методах исторических исследований, доклад о которых делал наш коллега, старший доцент института…
– Короче, прошу вас! – Автарк историей не увлекался, резонно считая, что человечеству надо смотреть вперед, а не оглядываться постоянно назад.
Завлаб сбился на секунду, но продолжил:
– А опыты по хронопереносу мы не проводили – Сенат и вы лично запретили нам экспериментальные исследования, поэтому мы ограничились теорией, создав многомерные математические модели, а также эскизный проект установки. Только это и помогло нам в кратчайшие, всего три недели, сроки создать Изделие…
– Изделие? – вскинул брови Маурья.
– Да, мы решили упростить название объекта. Ибо это не совсем прибор, а, скорее, целый комплекс…
– Его можно увидеть? – снова перебил он ученого.
– Вы находитесь внутри него.
– Внутри? – удивился правитель.
– Да. Это здание, компьютеры, приборы, люди и даже мы с вами – отдельные части Изделия. Дело в том, что хроноконтинуум непосредственно связан с континуумом пространственно-материальным. Ведь время, упрощая сие понятие, есть скорость изменения материи по отношению к другой материи; в нашем же случае – корреляция обратна. Чем медленнее изменяется объект, тем быстрее преодолевает он временное расстояние между веками. Мы как бы заморозили на атомарном уровне изменения материи объектов…
Вспотели оба, и Автарк, и завлаб. Первый честно пытался понять ученого, второй то и дело удерживал себя от попыток объяснить происходящее на более привычном языке формул и чисел.
– Когда объекты будут здесь? – спросил Автарк.
– Они уже здесь.
– Это-то каким образом?! Ведь сами сказали, что процесс только начался!
– Перенос мгновенен. А вот адаптация займет около недели, тем более, их сознание все еще в прошлом.
– Так вы что, трупы сюда перекинули?
Завлаб тяжело вздохнул:
– С их точки зрения, трупы – это мы. Мы просто не существуем для восприятия этих людей…
Автарк окончательно отказался что-либо понимать:
– А закончите вы когда? Время не ждет!
– Вот именно, что у нас  время ждет, – горделиво ответили руководитель проекта и завлаб практически одновременно. – Все будет готово через неделю. Не забывайте, что, помимо необходимой после переноса психореабилитации, мы должны дать им основные знания о нашем мире. Сейчас они даже всеобщим языком не владеют, не говоря уже о чрезвычайно, просто катастрофически низком уровне научных и технических знаний. Процесс ускоренного гипнообучения как раз и займет неделю. Минимум.
– Если через неделю вас ящеры жрать не будут, – буркнул Автарк. – На них посмотреть-то хоть можно?
– На ящеров?
– На объекты.
– Да, конечно. Идемте…

Прошлое, 1944 год 
Утро выдалось туманным.
– И увидел комбат туман, и сказал, что это хорошо. И стал туман быть, – прокомментировал Лаптев, пытаясь разглядеть хоть что-нибудь в мутной молочной пелене.
– Утро туманное, утро седое, – неожиданно козлиным голосом спел из-за плеча Харченко.
– Тьфу ты! – ругнулся на особиста Крупенников. – Не подкрадывайся. Стрельнуть могу!
– Я те стрельну, – беззлобно ответил особист, но петь перестал.
– Баба-яга, млять, в тылу врага… – усмехнулся Лаптев.
– Тебя чего сегодня на афоризмы тянет? – буркнул Крупенников, не отрываясь от бинокля, хоть это и было совершенно зряшным делом.
– Нервное, товарищ майор!
– Ааа… ну, бывает.
Минуты тянулись медленно, муторно. Словно муха, попавшая в мед, – пытается вытянуть одну лапку, а другие завязают все больше, и муха та все медленнее и медленнее движется. Крылышками жужжит, а толку никакого. Так и минуты перед боем, да и не только перед боем. Иногда Крупенникову казалось, что бой – атака ли, оборона – это спрессованная квинтэссенция всей человеческой жизни. Жизнь и смерть, а между ними нейтральная полоса. И больше во всей Вселенной нет ничего, кроме тебя, врагов в фельдграу и этой исковерканной железом земли. И ты сейчас один. Нет, конечно, рядом стоят бойцы и тоже ждут, сжав до судорог в пальцах автоматы, но на самом деле ты все равно один. Это только в тебя летят пули, осколки, мины, снаряды, штык сделавшего выпад вражеского пехотинца. Да, те, что свистят где-то возле уха, проносясь по-за самым краешком сознания, те – мимо. Но все одно ты будешь кланяться каждому из свистов, потому что ты хочешь жить. Потому что сейчас ты, майор Крупенников, – само средоточие жизни. Жития твоих предков, давших тебе возможность вдыхать влажный воздух самого главного утра. Жизни твоих детей, еще не рожденных, но верящих в то, что Виталий Крупенников – будущий папа, дедушка, прадедушка – переживет этот день и родит их всех.
Перекрестие жизни.
Вечный твой крест, майор Крупенников. Жить ради жизни. И убивать ради жизни.
Капелька пота сбежала по виску, щекоча тонкую синеватую жилку, бьющуюся под кожей.
– …я ей, главно, говорю, день рождения у меня! А она в слезы, дура. И молчит, главно. Я водки ей наливаю, она ее со стола смахивает. И еще больше ревет. Я ей – ну чего ты, дура, ревешь? А она мне хлобысь пощечину! И чего, главно, пощечину-то? Чего я сделал-то? Ну, выпил с мужиками после работы, и чего?
Крупенников захотел было оглянуться на захлебывающийся в воспоминаниях голос, но не успел. Секундная стрелка медленно и тягуче щелкнула по римской цифре «12» и словно замерла, ожидая, пока комбат, продрав руку через вязкий, ватный воздух, подымет ракетницу и выпустит в воздух ракету.
И траншея загремела железом. Штрафники, выбираясь из окопов, поползли в атаку. Именно поползли. Это только в кино в атаку бегают, а в жизни все сложнее, да. Когда первые шеренги исчезли в тумане, время еще больше замедлилось, хотя казалось, уже больше некуда, а майор Крупенников еще больше занервничал, хотя тоже казалось, что больше уже некуда.
И когда туман вдруг взревел грохотом разрывов, когда тишину разрезали густые очереди пулеметов, когда молочная белизна утра полыхнула изнутри красным, майор даже облегченно вздохнул.
Началось!
Но что именно там началось, комбат не видел. Оставалось только догадываться, что там и как. А вот этого он не любил, поскольку знал – выпускать из рук управление боем равносильно поражению, а, значит, и смерти.
– Эй, боец! – окликнул Крупенников невысокого бойца, лицо которого было усыпано веснушками так густо, что казалось, кто-то измазал его в краске. – Фамилия как?
– Иванов, гражданин майор. 1-я рота, 3-й взвод.
– Временно откомандировываю тебя, Иванов, – сказал комбат, подумав, что везет ему на эту фамилию.
– Так точно, – совершенно не удивился рыжий штрафник. И с сожалением, да, да, именно с сожалением , посмотрел на туман, в котором грохотал бой.
Крупенников усмехнулся:
– Связным у меня побудешь. Сейчас бегом вперед, выясни, что там, и пулей обратно. Понял?
– В лучшем виде все сделаю, гражданин майор! – осклабился рыжий, ловко выскочил из траншеи и побежал вперед. Сначала зигзагами, низко пригибаясь, затем вдруг нырнул и ужом пополз между воронок. Потом вовсе исчез.
– Однако, – одобрительно сказал Крупенников. – Профессионально…
– А у нас большинство таких, товарищ майор, – ответил Харченко. – Иванов из разведки. Пятнадцать языков у него лично, тридцать шесть в группе. По поводу представления на Героя нажрался и особисту так морду начистил, что того с переломами лица в госпиталь. Ну, а Иванова, понятно, сюда.
Харченко рассказал эту историю спокойно, как будто бы даже одобряя действия разведчика.
– Ну, положим, не все такие, – вступил в разговор Лаптев, сосредоточенно разглядывая карту и делая на ней свои пометки. – Правда, Белогубов?
Пожилой, а на войне все, кому за сорок, отчего-то кажутся пожилыми, боец Белогубов, бывший военный прокурор, согласно кивнул. Так он ползать не умел. Зато умел кое-чего другое…

Интерлюдия

Молоденький танкист сидел на броне, свесив ноги и задумчиво жуя травинку. На войне он был вот уже целых три дня – некоторые и меньше бывали. Но повоевать не успел – до фронта их танк добраться не смог. Да и танк-то… одно название, что танк. «Т-70». Кто в курсе, тот поймет, ага… Мотор забарахлил, пока ковырялись в двигателе, колонна уже ушла. А летучка техников где-то застряла. И делов-то всего было, что фильтр сменить. Забило пылью летних белорусских дорог. 
Экипаж отправился до города с каким-то женским именем, не то Оля, не то Катя… а, Лида! А зеленого новобранца оставили сидеть, так сказать, на посту. Танк сторожить. Хорошо хоть пожрать оставили и воды полфляги. После килограммового «второго фронта» вполне ожидаемо задремалось на солнышке, поэтому танкист проснулся лишь тогда, когда кто-то рявкнул прямо над ухом: 
– На посту спим, боец? 
Парнишка едва не свалился с брони, где прятался от солнца в куцей тени граненой башни. Перед ним стоял, покачиваясь с пятки на носок, краснолицый очкастый военюрист с погонами полковника на плечах. За спиной полковника пофыркивала пыльная «эмка». 
– А вот если немцы идут, а ты спишь? 
– Никак нет, товарищ полковник! 
– Молчать! – заорал офицер в ответ. – Расстреляю! 
Танкист понял, что полковник в стельку пьян. Перегаром шибало так, что листья вяли. А когда начальник пьян, лучше с ним не то что не спорить, а даже и не разговаривать. Все равно виноватым окажешься как минимум в продаже Родины по ценам Торгсина. 
– Эй! – обернулся полковник к своей машине. – Всем ехать в штаб. Доложить там генералу, что полковник Белогубов остался задерживать немецкое наступление. Задержу до выяснения, а там посмотрим! 
– Товарищ полковник, – из машины донесся умоляющий голос водителя. 
– Исполнять! Расстреляю! – и офицер вытащил из кобуры «ТТ», направив его на машину. Водитель, видимо, хорошо знал нрав своего хозяина, а потому без разговоров выжал газ и исчез в клубах поднятой машиной пыли. Полковник удовлетворенно улыбнулся и обернулся к парнишке-танкисту. 
– Ну что, сынок, повоюем? Заводи своего коня полупедального. 
– Товарищ полковник, у него фильтры забило, командир в Лиду отправился, за летучкой и все такое. Я вот на посту стою… 
– Личною волей снимаю тебя с поста, – вальяжно махнул рукой полковник. 
Парнишка, конечно же, знал Устав и помнил, кто такие разводящие и караульные. Но свой-то автомат он оставил в танке, а у пьяного полковника был пистолет, которым тот размахивал так, что случайно сбил дулом муху. 
– И не спорь с прокурором дивизии! А то у меня – ух как! – и полковник показал кулак. Волосатый такой. Танкист и не думал спорить. Только головой кивнул. 
– Значит, будем делать из танка ДОТ. Я полезу от фрицев отбиваться, а ты танк окопай. 
Полковник с трудом забрался в машину. Бог, как известно, хранит пьяных, иначе бы прокурор обязательно сломал себе шею. Особенно когда упал с танка во второй раз – фуражкой вниз. Ну и головой, соответственно, тоже… 
Фуражку парнишка бережно поднял, отряхнул от пыли и спрятал под днище. Проспится полковник, в себя придет и спросит, а где, мол, моя фуражка? А фуражечка-то вот она! И скажет товарищ полковник танкисту: молодец солдат, бережешь военное имущество! Как фамилия? 
Больше танкист ничего подумать не успел. Полковник, оказывается, вовсе не уснул в башне, хотя тишина и стояла весьма подозрительная. Он просто нашел в боеукладке снаряды, зарядил сорокапятимиллиметровку и куда-то выстрелил. А потом заорал: 
– Смерть немецким оккупантам! Ведь в бой идут советские юристы! 
И так стрелял, пока не угорел от пороховых газов и не уснул на полу, облевавшись. Единственным ущербом героической стрельбы полковника Белогубова стала коза, внезапно оказавшаяся на линии выстрела. Да еще несколько кубометров леса. 
На суде полковник клялся, что даже не представляет себе, как танк внутри устроен. К чести бывшего прокурора, солдатика он за собой не потянул и в штрафбат ушел один. А тот солдатик, получив взыскание и массу нарядов, свою медаль получил. И не одну. Но это уже другая история… 

* * *

Иванов вернулся совершенно ошалевший:
– Граждане командиры, это надо самим видеть.
– Что видеть? – не понял Крупенников. А Лаптев и Харченко переглянулись.
– ЭТО, – многозначительно ответил им разведчик. – Увидите – сами поймете…
– Да что это-то, мать твою?! Объясняй по-человечески!
– Да наши без потерь прошли! Фрицев, как капусту, нашинковали, а потерь нет! Только легкораненые.
– Хм… – издал неопределенный звук Харченко.

Глава 5

Прошлое, 1944 год 
Все оказалось так, как и говорил Иванов. Ну, или «почти так». Потерь и впрямь не было. Вообще. Ни одного погибшего. Зато четверть батальона, поднявшегося в атаку, как корова языком слизала. И ни одного тела на поле боя.
Только легкораненые довольно шипят, когда санитары им раны перевязывают.
Первый раз в жизни Крупенников видел, как люди радуются простреленным плечам или рассеченным бровям. А чего ж не радоваться-то?! Судимость снята, смыта пролитой в бою кровью, можно честно надевать свои погоны и награды. А перед этим – отдохнуть недельку в санбате…
И это было бы интересно Крупенникову. Очень интересно.
Но – в другой раз .
Не в этот…
Комсостав батальона собрался в захваченном немецком блиндаже. Даже и прибираться особенно не пришлось, так, кровь замыли по-быстрому. А бумажных голых баб на стенках на этот раз не было.
«Жаль», – рассеянно подумал Харченко, тайком собиравший коллекцию немецкой порнографии. Особисты, они ж тоже люди, порой даже куда человечнее некоторых.
Командиры рот и взводов сидели, как пришибленные.
– Ну?! – не сдержался Крупенников.
– Товарищ майор… – начал старший лейтенант Заяц. Комбат еще не успел толком разобраться в отношениях между офицерами постоянного состава батальона, но уже понимал, что Заяц один из самых авторитетных его командиров. По крайней мере, он всегда начинал докладывать первым. Даже сейчас, когда ситуация была… Идиотской ситуация была. Четыре сотни бойцов поднялось в атаку. Три дошло. Остальные исчезли.
– Прямо передо мной боец исчез, – нахмурясь, говорил Заяц. – Бежал, бежал – и исчез. Как и не было. Я сначала даже не понял, бегу и машинально перепрыгиваю, мало ли – тело упало. А потом вдруг как будто время остановилось… не, не так, не остановилось, а замедлилось, что ли? Ну, чисто как в кино, когда пленка медленнее крутится… Не поверите, но я все железо это летающее, будь оно трижды проклято, видел! Смотрю, хвостовик минометный летит, кувыркаясь. Прямо моему взводному-три в голову, а тот и не дернулся даже. И я будто в киселе каком-то, ни рукой не пошевелить, ни ногой. Вдруг раз – и нет взводного. И хвостовика того нет. Как и не было. А потом все обратно вернулось, и скорость обычная, и звук…
– Мы когда в траншею прыгнули, немцы оттуда тараканами побежали, – неожиданно добавил лейтенант, фамилию которого Крупенников так еще и не запомнил. – Орут что-то по-своему, лица белые, испуганные…
– Пленные есть? – отрывисто спросил Лаптев.
– Есть парочка, правда, помятые слегка. Один унтер, второй рядовой. Полевая дивизия люфтваффе. Мы экспрессом допрос учинили, вот и пришлось их… не без этого.
– Про пленных потом, – отрезал комбат. – Дальше?
– Так вот. Этот унтер из стариков, еще империалистическую помнит…
– Говорю ж, про пленных потом! О странностях этих, мать их за ногу, говори!
– Так я ж как раз об этом! На этого унтера сверху мой боец свалился, из новеньких, боец Фоминых. Ну и давай немца колошматить, а потом вдруг раз – и исчез! Немец ошалевший вскакивает, а у него в руках рукоятка от ножа. Лезвия самого нет, понимаете, только рукоятка. И как заорет: «О, майн готт!» А потом давай креститься, что тот поп! Я его чуть не пристрелил сгоряча, но вовремя про языков вспомнил. Ну и прикладом в лобешник успокоил. А Фоминых так и пропал, ни тела, ни оружия.
– Товарищ майор, связь готова, комдив на проводе! – от крика связиста Виталий вздрогнул. Вот чего ему меньше всего сейчас хотелось, так это разговора с начальством. Но армия – это тебе не пироги у тещи. Хотя и у тещи тоже особо не забалуешь…
– На проводе Лев, товарищ майор, – в кои-то веки доблестная связь решила отвлечься от вечной ботанической темы – «Ромашка, Ромашка! Я – Лютик! Требую опыления».
– Медведь? Как дела, Медведь? – рыкнул в трубку комдив.
– Зебра взята. До третьей полоски взята.
– Ай, молодец, Медведь! Потери какие? Помощь требуется?
– Лев, потерь… – Крупенников искоса посмотрел на начштаба. Тот в ответ взглянул ему в глаза, криво улыбнулся и покачал головой.
– Не имею потерь!
В трубке озадаченно замолчали. А потом задали смешной вопрос:
– Совсем?
– Так точно, совсем! Пара десятков легкораненых, и только!
– Дыры на шкурах вертите, Медведи! – радостно зарокотал бас комдива. – Молодцы! Ждите контратаки! А ты, майор, руки в ноги и бегом ко мне. То есть ноги в руки!
Крупенников отдал трубку связисту и задумчиво произнес:
– Благодарность батальону от комдива. Велел дырки вертеть.
Офицеры слышали разговор – сквозь трески и статику жизнерадостное громыхание голоса генерал-майора доносилось, казалось, аж до самого Берлина. Благо, до того стало ближе еще на пару сотен метров.
– А вызывают зачем, не сказал? – спросил Харченко.
– Не доложил, знаешь ли. Ему по должности не положено комбату докладывать, – съязвил Крупенников.
– Мне бы доложил, – ответил особист, усмехнувшись.
– Ну, я ж по сравнению с тобой просто майор, а не… – и тут Виталий споткнулся и, не подобрав нужного сравнения, засмеялся. В ответ ему улыбнулся и всегда сдержанный Лаптев, и командиры батальона, и даже начальник особого отдела хохотнул.
– Кстати, а где замполит? – вдруг вспомнил Крупенников. – Что, тоже того? Исчез в бою?
– Здесь я, товарищ майор, – ответил скромно сидевший до того в углу Яша Финкельштейн.
– Ты там чего сочиняешь, таракан запечный? – спросил комбат, отсмеявшись.
– Скоро узнаю, – вместо замполита ответил майор Харченко. – Я всегда первым узнаю́. Всё! – и назидающе поднял указательный палец.
Не обращая внимания на подколку особиста, замполит вежливо ответил:
– Так это… политинформацию сочиняю. Мы же это, на территорию Германии вроде как вступили. Первыми.
То, что сказал замполит спокойным, чуть отрешенным голосом, вдруг произвело эффект рванувшей в блиндаже гранаты. И ведь знали же! Готовились! А вот за всеми странностями, за всеми переживаниями и исчезновениями вдруг не заметили этого простого, обыденного факта.
Они уже в Германии .
В той самой Германии, от которой пятились в сорок первом, которая душила их в сорок втором, которой они с таким трудом сломали хребет в сорок третьем. А в сорок четвертом они уже сами в логове дикого зверя.
– Однако… – только и сказал Крупенников, чувствуя… Нет, не ликование и не эйфорию. Пустоту и усталость. Так было с ним всегда, когда он ждал какого-то события или известия, важного и непременно счастливого. Но ощущение счастья всегда появлялось потом, гораздо позже, если и вовсе появлялось. «Праздник ожидания праздника», так, что ли? Или это не совсем об этом?..
Впрочем, и остальные офицеры бурно не радовались, лишь смущенно улыбались. Да и в самом деле, чего радоваться-то? Ну, Германия. Ну, логово врага. Ну, страна Гёте и Гитлера. Вот когда Гитлера удушим в Берлине, тогда и Гёте читать будем. Эту, как ее… Лорелею. Или это Гейне? А вот не пофиг ли майору Крупенникову?
– Отметим вечером, когда фрицев отобьем. А пока занимать оборону. Легкораненых в тыл не оформляйте. Или как это у вас… у нас  делается, я пока не в курсе? Завтра отправим, а то сами видите, какие тут, хм, исчезновения . Все свободны. Убываю на НП комдива.
– Комбат, – окликнул того Харченко, когда короткое совещание закончилось и офицеры вышли из блиндажа.
– Ну? – оглянулся Крупенников.
– Я с тобой.
– Комдив меня одного вызывал, – нахмурился Крупенников.
– Да не слежу я за тобой, своих дел хватает, майор, – отмахнулся особист. – Иванова еще с собой прихватим. Хочу кой-куда пройтись, поглядеть…
Видя, что с лица комбата не сходит угрюмое выражение, Харченко искренне рассмеялся:
– Это тебе, комбат, нужно в особом отделе работать, а не мне. Всех подозреваешь в грехах смертных. Идем, потом все объясню.
«Потом» оказалось метрах в ста от взятых траншей. Харченко вдруг остановился и внезапно встал на четвереньки, начав осматривать землю, чуть ли не обнюхивая ее наподобие поисковой овчарки:
– Иванов, помогай!
Штрафник немедленно упал рядом и тоже стал изучать землю.
– Майор, меня, между прочим, генерал вызывал, – заметил Крупенников.
– Подождет твой генерал. У нас тут поважнее дела есть. Комбат, ничего странного не замечаешь?
Виталий Крупенников пожал плечами. Что тут странного можно разглядеть? Обычная нейтральная полоса, ставшая нашей. Перепаханная снарядами, засеянная осколками, политая кровью. И что на такой земле может вырасти?
– Харченко, ты следователем до войны работал, что ли? – иронично спросил ползающего по земле особиста комбат.
– Я до войны, майор, вообще не работал. Не успел. А вот пограничником послужил. Знаешь, сколько лет-то мне, Крупенников?
– Ну?
– Да как и тебе, двадцать пять.
Виталий удивился. Майор Харченко выглядел лет на десять старше. Брюшко солидное, лицо «наетое», как бабушка говорила. И волосы седые на висках. Хотя, по нынешним-то временам, этим не удивишь.
– Непонятно, – с трудом поднимаясь, сказал особист. – Вообще ни хера непонятно!
– Ну, кое-что понять-то можно, – откликнулся Иванов. – Вот только что оно означает…
– Это уж точно, – фыркнул в ответ Харченко. – Эвон, какая хрень творится, науке неподвластная. Смотри, комбат, видишь?
Комбат честно признался, что ничего не видит.
– Да ты внимательнее смотри.
Но комбат все равно ничего не видел.
– Следы видишь? От наших сапог, советских?
– Ну, вижу, следы как следы, – отчего-то раздражаясь, ответил Крупенников. Не любил он детективы. Даже про Шерлока Холмса и Ната Пинкертона.
– Не совсем! Вот, смотри, тут солдат бежал, вот тут упал и в сторону пополз. А тут – перекатом в другую ушел. Вот вскочил и снова бросок сделал. А вот тут следы закончились.
Майор присмотрелся. Действительно, следы заканчивались, словно человек подпрыгнул и…
И исчез.
Метрах в двух от исчезнувших следов все еще курилась вонючим тротиловым дымом неглубокая минометная воронка, обрамленная комьями вывороченной земли и ошметками дерна.
– Иванов, ты видишь? – спросил переменника Харченко.
– Вижу. И не только у этого. С другой стороны воронки такая же херня.
– И еще один момент, комбат. Оружия нет. Одежды, сапог там тоже нет, но это понятно. Человек испарился прямо в одежде, это бывает, лично видел. Но оружие-то должно остаться, понимаешь? Исковерканное, изогнутое, разбитое в хлам, оплавленное – но должно. А его нет.
– Да, вот у нас случай был в полку, – неожиданно и не совсем в тему вставил бывший разведчик. – Пуля второму номеру ПТР прям в патронную сумку вошла. И насквозь гильзу пробила. И ничего…
– А следовательно что, комбат?
– Что? – не понял Крупенников.
– Есть списки у зампотыла о получении оружия. И номера там тоже имеются.
Виталий хмыкнул:
– Списки… А ты хоть списки личного состава видел?
– Видел. Но отработать надо любую версию. Я не думаю, что они там  каждую такую мелочь учли. Необходимо во фронте поднять все документы по батальону за последние два месяца. Вплоть до получения продовольствия. В конце концов, должны сохраниться личные дела осужденных, попавших к нам в батальон незадолго до выступления. И сохраниться не у нас, а в трибуналах. Если все проверить, глядишь, чего и поймем… может быть.
– Граждане майоры, кони скачут, – встал, отряхивая колени, Иванов, так что спросить, где это «там» и кто это «они», Крупенников не успел.
По перепаханному взрывами полю, мимо двух майоров и одного бывшего старлея лошади тащили батарею семидесятишестимиллиметровых орудий.
– А ну, стой! Стой, кому говорят! – Харченко выпрямился во весь свой невысокий рост, несколькими быстрыми ударами отряхнул испачканные землей колени. Колонна остановилась.
– Майор Харченко, кто такие?
– Капитан Помогайло, – козырнул старший из артиллеристов. – К штрафникам направлен в помощь. Далеко до них?
– Считайте, что уже доехали, капитан, – ответил за особиста комбат. – Я командир отдельного штрафного батальона майор Крупенников.
– Во, бог войны пожаловал! – засмеялся Харченко. – Ну, фрицев-то мы вам оставили, не боись…
Крупенников поразился, настолько быстро и незаметно особист вдруг превратился из ищейки, старательно обнюхивавшей каждый сантиметр земли, в добродушного увальня-толстячка.
– Батальон метрах в ста пятидесяти отсюда, во-он там, – показал направление Виталий. – Начальник штаба, капитан Лаптев, вам все покажет. Устраивайтесь пока.
– Есть устраиваться! – лихо козырнул артиллерист.
– Только побыстрее, не ровен час, фрицы в атаку пойдут.
– Без нас не начнут, товарищ майор, не переживайте! – улыбнулся капитан. Но солдат своих подстегнул.
– Да и нам бы следует поторопиться, товарищ майор, – сказал комбат особисту, когда батарея снова затопала к позициям батальона.
– Следует, – согласился Харченко, однако же вновь припал к земле. Наконец поиски его увенчались успехом. – Ага, есть, – особист подобрал с земли горсть свежих гильз от ППШ. – Отдам ребятам на экспертизу.
Виталий лишь пожал плечами. В криминалистике он понимал чуть больше, чем ничего. Поэтому развернулся и зашагал на восток, оставляя за спиной батальон.
Харченко и Иванов догнали его быстро. Больше особых находок не было, обычное военное железо – гильзы, осколки и один пустой диск от ручного пулемета Дегтярева.
– Как думаете, граждане майоры, может быть, это немцы свое новое оружие применили? Экспериментальное какое-нибудь. Немцы, они же такие, и газы придумали, и танки.
– Танки, Иванов, англичане придумали. А немцы придумали огнемет.
– Все одно, поганая нация, – упрямо набычился тот. – Ничего от них хорошего не дождешься. Или танк, или огнемет. А сейчас вот какие-нибудь хе-лучи.
– Лучи? Какие лучи? – едва заметно прищурился Харченко.
– Ой, ну да, не хе-лучи, а икс-лучи. У нас в полку один парень был, так он до войны на физика учился. Рассказывал, что немцы придумали какое-то излучение, не видно его, не слышно и запаха нет, а человек все одно помирает. Убили нашего физика, правда, обычной пулей, но…
– Иванов, тебе рентген делали когда-нибудь?
– Ага. В прошлом году. Мне под Орлом ногу сломало, как подкинуло взрывом, так штаны в клочья, на самом ни царапины, а ногу сломало.
– Так вот, твои хе-лучи и есть тот самый рентген. И открыл его действительно немец по фамилии Рентген. В честь него и назвали. Если долго человека им облучать, тот и впрямь может умереть. Но не моментально.
– Вот я ж и говорю, поганая нация. Небось какой-нибудь усилитель выдумали – и пожалуйста.
– Версия, конечно, интересная, – вполне серьезно сказал молчавший до того Харченко. – Но некоторые детали в нее не укладываются.
– Это какие, например? – поинтересовался Иванов.
– Многие знания увеличивают скорби и сокращают продолжительность жизни, – многозначительно ответил особист.
Штрафник немедленно заткнулся, уловив намек. Несколько минут прошли в молчании, как вдруг бывший старший лейтенант диким голосом заорал: «Ложись!!!» и рыбкой прыгнул в ближайшую воронку. Не размышляя, оба майора бросились следом. Иванов обладал совершенно невероятным чутьем: он слышал подлетающую мину или снаряд за несколько секунд до того, как их услышат другие. За это его хотели забрать и звукометристом в артиллерийскую разведку, и в радисты, но он каждый раз упирался руками и ногами, не желая покидать родную часть. Впрочем, об этом Харченко и Крупенников узнали гораздо позже, а сейчас прижимались к земле, пережидая короткий огневой налет немцев. Когда серия особенно близких разрывов щедро осыпала их землей, Харченко проворчал:
– Ну вот, все место происшествия попортили…
А Крупенников поднял голову, посмотрел на позиции батальона и хрипло выдохнул:
– Господи! Это что же там творится-то?!..

Интерлюдия

До войны капитан Помогайло был математиком. И даже окончил три курса знаменитого матфака ЛГУ. Когда самородок в лаптях приехал в Ленинград с его сфинксами, кариатидами, знаменитыми мостами и пронизывающим ветром с Финского залива, угрюмого немногословного сибиряка сначала обсмеяли за крестьянский кафтан. Но он, точно ломоносовский сын, вцепился в гранит королевы наук так, что та отдавалась ему с удовольствием. Его не интересовало ничто, кроме математики. Кому сказать бы – не поверят. За все три года сибиряк ни разу не был даже в Эрмитаже. Числа и формулы. Числа и формулы заменили ему все на свете шедевры мирового искусства. Впрочем, математика – это ведь тоже искусство. Точная наука, что еще можно добавить?.. 
В ополченческий батальон он записался первым. Было это в августе сорок первого. А в сентябре уже лежал в госпитале. Помогайло оказался одним из немногих выживших в страшной бойне на знаменитом Лужском рубеже. Том самом, где хваленый Манштейн впервые споткнулся о стойкость ленинградцев. Именно там он впервые побежал. Но сила тогда была на стороне врага… 
Из костромского госпиталя Юрий выписался лишь в декабре сорок первого. В те самые дни, когда в ставшем родным Ленинграде умирали от голода дети, а под Москвой фрицы стали массово драпать на запад. Кто с запада к нам придет, на западе и помрет. Вековая русская истина. Но ее отчего-то все время приходится доказывать… 
После госпиталя Помогайло не воевал еще полгода. Артиллерийское училище, запасной полк, ожесточеннейшие бои под Воронежем. А затем медленно-медленно, но упорно и настойчиво он зашагал со своими орудиями на запад. И каждый шаг давался кровью, а то и жизнями его бойцов. Самому же везло. Вот так и дошел до Восточной Пруссии. 
Перед самой операцией «Багратион» получил капитана. А во время ее – потерял батарею. Не по своей вине, нет. Так вышло, что уж сейчас вспоминать? Орудия он получил новые, а вот батарейцев… Дали ему необученных «бялорусов», просидевших по своим вескам всю оккупацию. Не, ну не все, конечно, добрая половина в партизанах повоевала. Однако артиллерист и партизан – профессии суть разные. Вопросы новоиспеченные батарейцы решали исключительно не по-воински, а по-крестьянски, после долгого, степенного обсуждения. И все были как на одно лицо… Настолько, что Помогайло все время путался в них. Зато не пили и не матерились никогда. Привал? Сядут в сторонке и дымят своими «козьими ножками». В обоз бы их всех… Но кто тогда воевать будет? Это немцы думают, что у нас в Сибири каждую секунду по красноармейцу прямо в валенках и буденовке из берлог выскакивают и на фронт бегут. А на самом деле… 
Но все чаще капитан Помогайло думал, что войну мы выиграем именно благодаря вот таким спокойным «бялорусским», «вяццким», «пскопским», «запорижским» мужичкам, которые кряхтят, да дело свое делают. Это молодежь геройствует, а эти просто работают. Вот как сейчас, толкая семидесятишестимиллиметровое орудие, съехавшее одним колесом в свежую, дымящуюся еще воронку. Странно, почему-то трупов на поле нет. Неужто штрафники без потерь на позиции ворвались? Да быть того не может! И эти… Майоры какие-то странные… Батальон на позициях, а они тут ползают, гильзы собирают. 
Штрафбат, одним словом… 
– А ну! Навались, ребята! – схватился капитан за щиток орудия, поправив замасленной рукой фуражку. Ребята почти вытолкали пушку из воронки, однако последнее, что услышал капитан Юра Помогайло, был свист. Потом все закончилось… 

* * *

На позициях и впрямь творилось нечто совершенно невообразимое. Небольшая высотка покрылась огромным пыльным облаком, внутри которого сверкали и грохотали огненные вспышки.
– Твою мать, – обреченно выдохнул Крупенников. На миг замер, а затем, поправив ремешок фуражки, огромными прыжками помчался обратно.
– Майор! Майор, комбат! Отставить! – заорал вслед Харченко и, плюнув, выхватил из кобуры пистолет: – Иванов! За мной! – И побежал за Виталием.
Внезапно начавшийся немецкий артналет предвещал не что иное, как начало атаки на занятые штрафбатом позиции. Быстро, гады, спохватились, батарейцы наверняка даже не успели свои пушки развернуть…
Комбата особист догнал вовремя. Догнал – и уронил на землю, заорав в ухо, перекрывая грохот разрывов, перемалывающих позиции батальона:
– Смотри!
С южной стороны к высотке почти вплотную примыкала небольшая рощица. Длинные и тощие березки трещали и кряхтели, неохотно падая, будто кто-то тяжелый медленно полз через рощу.
– Помогайло! Помогайло! – заорал Крупенников, безуспешно пытаясь перекрыть гул боя. – Танки, Помогайло!
Капитан и сам заметил опасность, но батарейцы уже в любом случае не успевали развернуть и подготовить к бою орудия. Прямо в гуще лошадей и людей разорвался первый, а затем и второй снаряд «тигрового» калибра «восемь-восемь». Огненно-дымные кусты рванулись ввысь, словно сама земля пыталась отторгнуть, вышвырнуть прочь чужеродную для своей сути смесь из металла и тротила. Спустя мгновение на позиции штрафбата рухнули новые осколочно-фугасные снаряды. Проломившись сквозь хилую рощицу, десяток камуфлированных «PanzerKampfwagen-sechs» внезапно остановился и с завидным постоянством принялся закидывать снарядами русские позиции. Вот только странно, но отчего-то в этом жутком месиве крови и рваного железа не было ни одного трупа. Немецкие, так и не убранные из окопов, – да, были. Лошадиные – тоже. И тех, и других сейчас с яростью перемалывала, разбрасывая в стороны кровавые ошметки, слепая тротиловая мощь. А вот русских – не было. Ни батарейцев, ни штрафников.
Бронированные твари, в несколько минут перепахавшие снарядами позиции батальона, внезапно прекратили огонь. И двинулись вперед, зная, что им более ничего не угрожает. На смену ударам разрывов пришел выворачивающий душу лязг гусениц и скрип проворачивающихся по погону башен. И это было куда страшнее любых взрывов…
– Да твою же мать, – вскрикнул Крупенников и помчался в сторону позиций, так необдуманно им оставленных. Харченко зло сплюнул и, закусив ремешок фуражки, помчался за ним. А вот Иванов остановился и упал, вжимаясь в землю. На войне ведь как? Главное, не убить врага любой ценой, а выжить самому и убить врага. И его феноменальное чутье подсказывало, что бежать за комбатом прямо сейчас не стоит. Лучше обождать. Вот он и стал ждать, недолго, впрочем. Предпоследним, что он увидел в этой жизни, была картина того, как оба бегущих майора исчезли в вулкане разрыва. Прямое попадание, танк выстрелил чуть ли не в упор. Бывает…
А из-за угловатых бронированных коробок «тигров», размалеванных желто-зелено-коричневым камуфляжем, уже показалась пехота. Тоже камуфлированная. Эсэсовцы, стало быть…
Понимая, что везение закончилось, бывший разведчик, а ныне боец переменного состава штрафного батальона прицелился и дал пару коротких, экономных очередей из своего «ППШ». Не попал, конечно, немцы грамотно прикрывались корпусами танков. Зато отчего-то стало весело.
Продержался Иванов долго, целых две минуты. А две минуты в бою порой стоят всей жизни. А порой и трех. Вот именно троих фрицев он и завалил, когда те, приблизившись к воронке, на дне которой засел штрафник, неосторожно подставились под его пули.
Секундой спустя в его воняющее тротилом укрытие полетели гранаты. И он уже не увидел, как «тигры», тяжело переваливаясь и раскидывая широкими гусеницами перепаханную взрывами землю, разворачивают свои туши в тыл остаткам батальона…

* * *

«Теперь я знаю, что такое смерть, – думал Крупенников. – Теперь я это знаю!»
Смерть оказалась совсем не страшной. Это оказалась не старуха с косой, не черти, тащившие тебя на раскаленные сковородки, и, уж тем более, не ангелы, вздымающие тебя к золотому небу. Смерть – это пустота. Это когда нет ничего. Когда нет звуков, нет запахов, нет света. Есть только сознание, мерно качающееся на волнах этой самой пустоты. И здесь нет ни верха, ни низа. Есть только мысль: я – умер! «А кто такой я? Я – майор Крупенников. Я командир батальона. Я когда-то родился, а теперь вот я умер. А кто такой этот я? И почему я умер, если я мыслю. А я мыслю? Интересно, что будет, если я перестану мыслить? Хм, а как это, перестать мыслить? И почему мне больно? А где мне больно? Нет, не так больно, как там, в жизни, это даже не боль, это… Что-то где-то бьется. По вискам? У меня больше нет висков. У меня? Но у меня и ведь меня нет. Я же умер! Кто же тогда я? И я ли это?»
А качало все сильнее и сильнее. Так ласковое море качает новорожденного дельфина, и кто-то легко и нежно подталкивает его, майора Виталика Крупенникова, к поверхности. Туда, где можно дышать. Качало, как качает мужчину на женщине, когда он стремится вернуться туда, откуда вышел. И, снова войдя частью себя, оставив часть себя там, откуда он вернется, но уже другим, совершенно другим человеком – новым, чистым, заново дышащим…
«А что такое дышать? Я забыл, я забыл!»
Вдруг пустота сжалась, больно ударив по… да по всему сразу!
И тут же отпустила. И снова ударила еще сильнее.
Если бы он мог закричать, он бы закричал, но ему было нечем кричать.
Странный звук вонзился в пустоту, и мерцающий свет появился где-то впереди.
И вдруг воздух разорвал его легкие дикой болью. Крупенников изогнулся и страшно закричал, пытаясь приказать этим лицам без лиц, склонившимся над ним: «Верните! Меня! Домой!»
Но потом он забыл об этом, потому как все снова исчезло…

Глава 6

Теперь уже настоящее, 
Земля, 2297 год 
Восьмой Автарк Эйкуменской республики Клаус Маурья вышагивал в сопровождении сотрудников лаборатории Времени вдоль казавшегося бесконечным ряда закрытых продолговатых ячеек-«коконов» с прозрачными герметичными крышками. Откровенно говоря, находящиеся внутри них люди, переброшенные сюда из далекого прошлого, ничем особенным его не поразили. Отчего-то Маурье казалось, что будущие защитники человеческой расы должны выглядеть как-то… иначе. Мужественней, что ли? Суровее? Более впечатляюще внешне? Оказалось, нет – самые обычные люди, разного возраста, разного телосложения, разной национальной принадлежности. Вовсе не сказочные богатыри из древних легенд и не непобедимые герои старинных голофильмов. Просто обычные люди в грязной, вылинявшей, прожженной, а порой и окровавленной униформе непривычного покроя. Жаль, по выражению лиц ничего не прочитаешь – все перенесенные уже находились во власти запущенной гипнопрограммы, потому лица их были расслаблены и однообразны, как маски. Теми, кто перед переносом получил ранение или был болен, сейчас занимались кибердоктора, встроенные в индивидуальные капсулы. Одновременно проводилась и ускоренная перестройка иммунной системы: контакт с несуществующими в двадцатом веке, но уже безопасными для обитателей двадцать третьего столетия вирусами или бактериями мог оказаться для них смертельным. Приходилось загодя вводить антитела ко всем известным современной медицине возбудителям, искусственно формируя иммунитет. А поскольку никто не знал, где именно им предстоит сражаться за будущее человечества, всем бывшим штрафникам проводился и стандартный курс вакцинации, принятый в дальнем космофлоте. Впрочем, настолько глубоко Автарк в тему происходящего не погружался…
– Э-э… а почему они в таком виде? – задал Маурья мучивший его вопрос. – Это же негигиенично?
– Сразу после переноса они попали непосредственно внутрь герметичных капсул. Контакт с нашими микроорганизмами может быть смертельным для них, поэтому они сейчас находятся в полной изоляции от внешнего мира. После оказания необходимой помощи и проведения некоторых медицинских манипуляций, – наученный опытом прошлой беседы, заведующий лабораторией воздержался от конкретики. Разъяснять Автарку суть понятия «иммунитет» он не собирался, – капсулы будут открыты, и люди пройдут санобработку и получат новую одежду.
Остановившись возле одного из «коконов», ученый кивнул на видимого сквозь прозрачный бронепласт человека:
– А вот и их начальник, – бросив быстрый взгляд на свой электронный планшет, он продолжил – Майор Виталий Крупенников, двадцать пять лет, командир штрафного батальона. Согласно принятому в то время сокращению, «комбат».
– Он тоже… гм… преступник?
– Нет, что вы, согражданин! Штрафбатами руководили обычные строевые офицеры, причем, как правило, из лучших.
Несколько секунд Автарк рассматривал пришельца из прошлого, убеждаясь, что он такой же человек, как и все здесь присутствующие: выше среднего роста, короткостриженые, тронутые ранней сединой русые волосы, правильные черты лица – кажется, в древности этот фенотип назывался «славянским». Жаль, глаза закрыты, а без глаз, как говорится, ничего о человеке не поймешь.
– Хорошо, идемте. Кстати, а что за курс обучения вы им проводите?
Ученый взглянул на Маурью с опасением и пожал плечами:
– Стандартное гипнообучение по ускоренной методике Розен…
– Я не о том, – прервал его Автарк. – Какие именно знания они получают?
– Прежде всего лингвистические, затем краткий курс астрономии и планетологии, физика, математика, техника, электроника и кибернетика, компьютерные технологии, военная история. Социология, разумеется, иначе они просто не разберутся в наших реалиях. Это, так сказать, базовый блок. Если останется время, возможно, успеем дать им больше информации, но это вряд ли.
– Почему?
– Скорость гипнообучения у всех различна, зависит от индивидуальных особенностей личности, а курс пси-адаптации должен завершиться у всех одновременно.
– А зачем им электроника и кибернетика? Ведь они просто солдаты, воины…
Завлаб несколько мгновений искоса глядел на собеседника, словно решая, не шутит ли тот, затем ответил:
– Но ведь воевать-то им чем-то нужно? Даже наше самое старое оружие со складов стратегического резерва опережает привычные им образцы на одну-две сотни лет… Вы понимаете? Любая более-менее сложная боевая техника буквально напичкана электроникой, а нашим гостям придется не просто научиться ею управлять, но и побеждать…
– Ладно, я понял, – несколько раздраженно кивнул Автарк, не то соглашаясь, не то показывая, что разговор окончен, и первым покинул лабораторный зал.

* * *

В себя Крупенников приходил долго и, наверное, мучительно. Хотя само это понятие – «мучительно» – было каким-то слишком уж абстрактным, лишенным всякого содержания и наполнения. Ни боли, ни облегчения. Просто его сознание, неведомо, сколько времени пробывшее в липких объятиях той самой всеобъемлющей пустоты, о которой он, как ни странно, помнил, упорно не желало возвращаться. Однако себя он, на удивление, вполне осознавал. Да, именно так: осознавал. Виталий знал, кто он, помнил, где родился, как жил и как погиб. Или не погиб? Или все-таки правы церковники – а родившийся в девятнадцатом году Виталий был крещеным, хоть и тщательно скрывал сей не слишком удобный факт, – и там , за некой несуществующей гранью бытия, тоже есть жизнь? Но ведь он погиб; погиб вместе с особистом; ведь он видел, он помнит тот летящий, словно в замедленном кино, снаряд со зловеще отблескивавшим, исчерканным следами нарезов латунным пояском?! И помнит, как тот упал, расплескав в стороны рыхлую землю, как вслед за этим ему в лицо поднялась огненная стена взрыва, обильно сдобренная разлетающимися иззубренными осколками?!
Застонав, майор попытался открыть глаза и не смог. Веки, будто налитые свинцом, упорно отказывались подчиняться желанию хозяина. Слабенькому такому желанию, не подкрепленному силой неведомо где запропавшей воли… Крупенников снова застонал и попробовал пошевелиться; тоже, впрочем, безрезультатно. Тело было чужим, непослушным, деревянным до самой последней клеточки и жилки. Может быть, удастся чуть шевельнуть языком, облизнув пересохшие губы?
– Не пытайтесь двигаться, тело пока вам не подчиняется, – произносимые слова были чужими, незнакомыми, но отчего-то понятными, и последнее удивило майора больше всего. Говорили явно не по-русски, но отчего же тогда он прекрасно понимал, о чем речь?! Вроде как языкам не обучен, так, пару дежурных немецких фраз в духе «Wo ist Stab euerer Division?» или «Antworte auf Frage!»…
– Скоро все придет в норму, не волнуйтесь. Это всего лишь небольшой побочный эффект после переноса. Вы меня хорошо понимаете? Не пытайтесь отвечать, просто произнесите свой ответ мысленно, я пойму. – Голос был глухим, доносящимся словно сквозь слой ваты или плотную ткань.
«Это как же ты, интересно, поймешь-то? – вяло и отрешенно подумал комбат. – А, какая разница… Да, я понимаю».
– Отлично! – искренне обрадовался неведомый собеседник. – Тогда скажите, вы замечаете в себе какие-то изменения? Скажем так, в своем разуме, сознании? Попробуйте заглянуть внутрь себя, прислушайтесь к ощущениям, попытайтесь найти нечто новое; нечто, чего вы раньше не могли знать…
«Какие еще, мать твою, изменения, какое еще новое?! Я ведь погиб, меня нет! Некуда заглядывать!» – хотел было рявкнуть, пусть даже и мысленно, Крупенников. Однако же осекся – тоже мысленно, разумеется, – неожиданно успокоившись. Что он там сказал? «Новое, чего он раньше не мог знать?» Бред какой-то, ну чистый бред… Интересно, это только его после смерти так встречают или всех?
– Не волнуйтесь, пожалуйста, попробуйте расслабиться, – немедленно ворвался в размышления знакомый голос. – Сейчас я частично сниму нейроблокаду по главным пси-контурам, и вам станет проще прислушаться к своим ощущениям. Вы готовы?
«Что за бред…» – мелькнула в мозгу уже привычная мысль, и в следующий миг что-то изменилось. Крупенников еще не понял, что именно, а уже через мгновение все стало неважным. Информация, неведомым образом попавшая в его разум, поглотила самое его существо, накрыла, словно бушующая волна неосторожного пловца.
Коротко вскрикнув, майор дернулся, вдруг ощутив все свое по-прежнему живое тело, и потерял сознание, не в силах противостоять этому ревущему информационному водопаду. Но это был уже самый обычный, спасительный обморок, а вовсе не провал в ту вязкую черную бездну без начала и конца…
Стоящий возле раскрытого «кокона» лаборант в белом комбинезоне и закрывающей лицо прозрачной маске взглянул на показания своего планшета, чему-то улыбнулся и сделал несколько пометок. Наклонившись к панели управления, он откорректировал программу кибердока и двинулся к следующей капсуле, крышка которой также была раскрыта…

Грот, система Электра, 
созв. Волосы Вероники, 2297 год 
Холодный осенний ветер лениво завывал над мрачными в эту пору года горами. Вечному страннику, за миллионы лет излазившему небольшой шарик от полюса до полюса, изучившему каждый каньон и гору, вдоволь наигравшемуся волнами единственного на планете океана, было скучно. Тем более что там, внизу, все было скрыто низкими облаками, сочащимися мелким противным дождем. Он мог бы, шутя, разметать их, разорвать в клочья и прогнать прочь, но не хотел. Ему было просто лень…
…Дождь зарядил с самого утра. Скорее, даже не дождь, а волею небесных сил превращающийся в него густой молочно-белый туман: несколько секунд – и очередная колышущаяся в такт шагам тяжелая капля срывается с капюшона вниз: ляп! Еще несколько шагов, и снова, и так до бесконечности. Вокруг будто бы вовсе ничего не осталось – ни перспективы, ни неба, ни убегающих вверх склонов гор, только какая-то однородная белесая муть, сочащаяся этими неугомонными каплями: ляп, ляп, ляп. Двухметровый отрезок глинистой, липнущей к подошвам тропы перед глазами, размытые, убегающие в никуда обочины да спина впереди идущего – вот и всё, что осталось от мира, еще совсем недавно такого яркого, разноцветного, объемного, а с недавних пор еще и… страшного. Ну и плюс этот тумано-дождь, разумеется. Тот самый, что незаметно, исподволь усиливается, переходя из разряда «много-много мелких капелек» в разряд «много-премного крупных капель». Все чаще стучит по капюшону, все чаще срываются вниз тяжелые капли, уже не те первые, робкие, порожденные туманом, а самые настоящие матерые дождевые каплищи. Плохо. По туристической горной тропе все быстрее струятся желтовато-мутные ручьи, превращая глину в труднопроходимое пластилиновое нечто. Если так пойдет и дальше, придется останавливаться и пережидать, поскольку местная погода весьма непредсказуема. Сейчас – дождь и туман, а через какой-то час уже может вовсю светить местное солнце Электра, звезда спектрального класса K0. И всё это, весь окружающий троих путников мир внезапно изменится, наполнившись красками и звуками, ныне нещадно увязающими в туманном кисельном мареве…
– Пока всерьез не полило, надо пройти перевал, – не оглядываясь, сообщил идущий первым человек в поношенном, давно потерявшем былой цвет дождевике. На плече, рядом с рюкзаком, у него висела видавшая лучшие времена полицейская электромагнитная винтовка «ЭМ-8». – Если нас накроет на подъеме, хреново будет. Там метров двести сплошной осыпи, и подъем градусов сорок, сам же еще с тех времен  помнишь. Кисло нам будет, – он зло мотнул головой, поддернув ремень своего оружия. – Короче, предлагаю поднапрячься и выломиться наверх до настоящего дождя. Тут идти-то совсем ничего осталось, километра два, не больше. Ну, и вниз еще три. А уж там отдохнем, можем даже костер разжечь, обсушиться, воды вскипятить, в такую погоду все одно никто не засечет, даже ЭТИ летать не будут, сами ж знаете.
– Летать-то да, не будут, конечно, побоятся, твари чешуйчатые, да вот кулуар там неслабый, – мрачно буркнул в его спину невысокий лысоватый мужик с тощим рюкзаком за плечами. Оружия у него не было, по крайней мере, на виду. – Дрег, думаешь, поднимемся? В таком-то тумане да по мокрой осыпи? Может, всё-таки внизу переждем, в лесу?
– Поднимемся, Вик, – решительно мотнул головой предводитель небольшого отряда, названный Дрегом. – Хотя бы потому, что остаться внизу – значит всерьез подставиться, а нам это меньше всего нужно. Просто давайте чуть шустрее, и все будет в ажуре.
– Как прятаться надоело… – неожиданно подал голос третий, невысокий и очень худой парень в ветровке и замурзанных глиной темных брюках, заправленных в высокие шнурованные ботинки. Никакой поклажи у него не было, кроме помятого пластикового бутылька с водой. – Что, так всю жизнь и будем от ящеров по лесам бегать? Ну, сегодня нам повезет, а может, и завтра тоже. А дальше-то что?
– И что ты, Алекс, предлагаешь? – иронично усмехнулся Дрег. – Ты у нас кто? Воин из древних времен, что ли? Ну, тогда на, держи, воин, мать твою… – он полушутя-полусерьезно протянул ему свою винтовку. – Много навоюешь? Не забыл, часом, как они  нас за полчаса в блин раскатали? В такой тонкий, что в живых только трое из всего городского ополчения да полиции осталось? Те самые трое, что уж пятый день по лесам прячутся? А что с остальными потом случилось, не забыл часом? Аппетит-то у ящериц, сам видел, какой хороший! Такой, что и вовек теперь не позабыть…
– Можно подумать, ты сильно много навоевал… – угрюмо буркнул тот, отталкивая оружие. – Ладно, пошли, пока дождь еще больше не зарядил.
Дрег закинул ремень обратно на плечо и неожиданно широко улыбнулся:
– Двоим первым поднявшимся – я не в счет! – по сто пятьдесят спирта наливаю. У меня еще есть немного. Идет?..

Земля, 2297 год 
Сидя на краю успевшей опостылеть хуже госпитальной койки индивидуальной ячейки, Крупенников в который раз с интересом рассматривал новоприобретенное одеяние – серый балахонистый комбинезон и непривычного вида обувь, нечто вроде высоких, выше щиколотки, ботинок, удивительно мягких на ощупь, практически невесомых… и без шнурков. Впрочем, ткань комбинезона тоже была, скажем так, непривычной, излишне мягкой и в то же время немыслимо прочной на разрыв. Поначалу его премного озадачило полное отсутствие пуговиц или новомодных «молний», как на ленд-лизовских летных куртках, – ох, и попрыгал он перед унитазом, пока случайно не провел наручным браслетом вдоль шва на месте ширинки! Честно говоря, немного не успел, однако нательное белье не намокло. И не только не намокло, но и почти мгновенно абсорбировало в себя внезапно появившуюся влагу.
«Обалдеть… – подумал тогда майор, смущенно «застегиваясь» при помощи того же самого браслета, простой металлической полоски, намертво охватившей запястье. – Эх, такие бы комбинезоны да в боевое охранение! Небось еще и не промокают, хоть под дождем в них иди, хоть по болоту».
С местным языком он, к слову, вполне разобрался, успев за последний час перечитать все надписи как на «саркофаге», именно такое название пришло на ум при виде капсулы, так и на стенах огромного зала. Вопросом, откуда он знает интерлингву и что это вообще такое, Виталий не задавался, поскольку без труда нашел ответ в своем разуме – гипнообучение. За прошедшую неделю – об этом он тоже знал – их научили не только всеобщему, но и таким материям, о которых окончивший семилетку и пехотное училище комбат раньше не то что не знал, но даже и понятия не имел. Ощущать себя круче самого крутого столичного профессора из оставшегося где-то «там» родного ХХ века было непривычно, но, скажем прямо, даже приятно. Вот еще бы знать, к чему все это? Но, как Крупенников ни копался в собственной «обновленной» памяти, как ни напрягался, никакой информации относительно целей переноса он там не нашел. Как и сведений о том, почему выбрали именно их, штрафников, а не какую-нибудь, допустим, «краснознаменную да гвардейскую»…
Размышления комбата прервало появление особиста. За все время их недолгого, в общем-то, знакомства Виталий впервые видел майора настолько мрачным. А в придачу еще и озадаченным аж до невозможности. По самое «не хочу», как говорится…
– Здоров, комбат, – Харченко пожал протянутую руку и присел рядом с ним на край «саркофага». Порывшись в кармане комбинезона, вытащил то, что Крупенников меньше всего ожидал увидеть: помятую пачку «Беломорканала» и трофейную немецкую зажигалку. Проследив за удивленным взглядом Виталия, пояснил с кривой ухмылкой:
– Да вот, заставил этих  вернуть все, что в карманах было. А то, понимаешь, хотели вместе с тряпьем утилизировать. С документами вместе, прикинь, а? Уроды… Вернули, как миленькие, еще и извинились при этом, – вытряхнув из пачки папиросу, он предложил ее майору, поднес зажженную зажигалку. Привычно пахнуло бензином.
– А вообще… ну, со вторым тебя рождением, что ли, товарищ майор!
– В смысле?!
– Так ты чего, не понял что ли, что там, у нас , случилось?!
– Ну…
– Во даешь, комбат! Мы ж погибли, разве сам не догнал?
– Вроде помню… и снаряд тот, и танки немецкие… сначала думал, погиб, да. Но ведь и это все, – Крупенников покрутил головой, – уж точно ни разу не загробный мир?
– Да я поначалу тоже так считал, удивлялся еще – как, мол, такое может место иметь? А потом понял. Мы ведь погибли все, весь батальон под танками на том поле полег, понимаешь? Раскатали нас эсэсманы, несмотря на весь наш штрафной офицерский состав. А они, потомки наши, значится, зачем-то нас сюда выдернули. Помнишь, как переменники исчезали? Вот то-то и оно. Я быстро тему просек, даже пару вопросиков этим  задать успел.
– Серьезно?!
– А то нет. Еще как серьезно, – Харченко докурил, поискал глазами, куда бросить окурок, и, не найдя подходящего места, затушил его о подошву ботинка. Повертев в пальцах сморщенный бычок, хмыкнул и закинул его куда-то под капсулу. – Тут другое дело, комбат. Раз они нас сюда дернули, значит, мы им нужны, я так понимаю. Поскольку в добродетель человеческую и прочий научный интерес не верю. Хотели б поэкспериментировать, перенесли бы пару-тройку человек, но не четыре ж сотни, правильно? Понимаешь, о чем я?
Крупенников ошарашенно кивнул – подобная мысль ему в голову не приходила.
– Вот я и прикинул, коль мы им так уж тут нужны, значит, и дело серьезное. И мы, соответственно, не должны сразу и безоговорочно со всеми их требованиями соглашаться. Бдительности, сам понимаешь, терять ну никак нельзя! Раз в нас нуждаются, пусть и наши интересы учитывают. А интересы у нас, майор, одни: выяснить, что происходит, не уронив при этом высокого звания бойца Красной Армии! И понять, чем это может быть полезно нашей стране и товарищу…
– Слушай, майор, ты чего? – перебил особиста комбат. – Шпаришь, словно политинформацию зачитываешь? И так все понятно, а лозунгами будешь перед бойцами размахивать. Да и вообще, у нас что, замполита нет? – Виталий на миг замешкался. – Гм, или таки нет?
– Да живой Яшка, живой… ну, то есть мертвый, конечно, героически павший на поле боя, но здесь – живой… – окончательно запутался Харченко, с досады плюнув на покрытый каким-то странным материалом, напрочь гасящим звук шагов и абсолютно не скользящим под подошвами, пол. – Тьфу ты, никак не привыкну… живой, мертвый…
– Ладно, проехали. Знаешь, комбат, что самое неприятное нас ждет?
– Что?
– А то, что скоро наши переменники начнут активно так спрашивать, кто они теперь, штрафники еще или же искупившие кровью полноправные боевые офицеры доблестной Красной Армии, вот что! И что ты им на это отвечать станешь?
– ?
– Вот именно, что и я тоже не знаю… А определяться нам придется, Виталик, и определяться быстро, а то… ну, сам понимаешь. Единоначалия в армии пока еще никто не отменял, майор, иначе полная анархия настанет, помнишь, как раньше бывало? Короче, думайте пока, товарищ командир батальона , а я пойду начштаба нашего разыщу, ежели он, конечно, тоже погиб-выжил, – майор Харченко кривенько усмехнулся и неторопливо пошел прочь. Но метра через два остановился, обернувшись к майору: – Кстати, комбат, а ты заметил, что эти  нам никаких исторических сведений не дали? Скрывают они что-то, вот задницей чую, скрывают. Вот знать бы еще только, что и зачем… Да, папирос тебе оставить?
– Ага, дай парочку, – Крупенников взял папиросы, поискал, куда положить. Особист ухмыльнулся и протянул всю пачку.
– Держи, майор, у меня еще есть. Ну, всё, пошел я…

Проводив особиста взглядом, Крупенников задумался, благо, подумать было о чем. Капсулы открылись несколько часов тому назад, и лежащих в них людей начали выводить из семидневного анабиоза. Первым делом их отвели в санитарный блок, где они сбросили старую одежду и отмылись от въевшейся, казалось, в самые поры военной грязи и копоти, затем подстригли, достаточно коротко, но и не наголо. После санобработки бывших штрафбатовцев переодели в одинаковые комбинезоны и снабдили индивидуальными браслетами, с многочисленными функциями которых им еще предстояло познакомиться. Впрочем, с одной из этих самых функций майор, да и не только он, уже успел разобраться… по необходимости и почти вовремя. После гигиенических процедур они вернулись в зал с рядами капсул-«саркофагов», где их покормили здесь же, раздав каждому нечто вроде небольшого пластикового подноса с прозрачной крышкой, в отдельных ячейках которого располагалась еда, довольно безвкусная, отождествляющаяся в сознании с понятием «синтетическая», но, судя по ощущениям, вполне питательная. Пюре вроде бы картофельное, тоненькая котлетка, легкий овощной салат и пара кусочков почти прозрачного белого хлеба. За питьем предлагалось ходить самостоятельно к раздаточным автоматам, причем, кроме воды, можно было заказать чай, кофе или фруктовый сок, наливаемые в прозрачные стаканчики из такого же пластика, как и материал подносов. Затем их оставили в покое, чему Крупенников не особенно и обрадовался: к комбату начали подходить переменники со вполне предсказуемыми вопросами относительно их дальнейших действий. Сам же факт переноса никаких вопросов не вызывал: все они знали одно и то же. Гибель там, в сорок четвертом, под гусеницами и снарядами немецких танков – и новая жизнь здесь, в нереально-далеком, но каком-то не слишком понятном будущем.
С «местными» наладить контакт тоже не получалось, ни при санобработке, ни во время обеда. Обслуживающий персонал был вежлив и предупредителен, однако от ответов на задаваемые вопросы и более тесного общения уходил со стандартной формулировкой «вы все скоро узнаете, сограждане». Почему именно сограждане, ни переменники, ни их командиры не знали. В конце концов, комбат и сам взял на вооружение эту методу с обещанием вскоре все объяснить, отсылая всех интересантов куда подальше. А потом вернулся Харченко с начальником штаба и политруком. Офицеры уединились в дальнем углу зала и начали самое короткое и необычное в их армейской жизни совещание…
– Да чего тут кашу по котелку размазывать-то? – пожал плечами Крупенников, заодно подумав, что без погон чувствует себя как-то неуютно, не голым, конечно, но все же…
– Практически весь наш батальон героически погиб, пытаясь остановить немецкие танки. То есть в полной мере искупил вину кровью и собственной смертью. Согласны?
– Выходит, так… – отчего-то не слишком уверенно кивнул Харченко, переглянувшись с Лаптевым и политруком и почесав свежеостриженный затылок.
– Ну, а коль выходит, то значит никакие они больше не штрафники, а самые что ни на есть доблестные советские товарищи офицеры !
– Это что ж получается, под нашим командованием теперь четыре сотни полноценных офицеров, многие из которых повыше нас званием? – задал начштаба мучивший его вопрос.
– Да, – твердо ответил майор. – И вот это, пожалуй, главная проблема. У кого какие мысли?
– Вот тут ты, товарищ майор, как раз и ошибаешься, – усмехнулся особист. – Не нужно путать звание и должность. От командования батальоном тебя никто не отстранял да и вряд ли отстранит. А все их, – он кивнул головой в сторону стоящих отдельными группками бойцов, – большие звезды с погон остались там, в прошлом, поскольку до снятия судимости и восстановления в прежнем звании никто из них после того боя не дожил. Власть из рук выпускать нельзя, надеюсь, это все понимают? Иначе ни дисциплины, ни боеготовности, ни вообще самого́ батальона не будет!
Помолчав несколько секунд и убедившись, что оспаривать его слова никто из присутствующих не собирается, Харченко продолжил:
– Вот если в чем я проблему и вижу, так это в отсутствии личных дел. Потому нужно срочно разыскать и напрячь командиров рот и взводов из постоянного состава насчет того, что они помнят о своих подчиненных – звание до осуждения там, должность, военная специальность. Я тоже многих помню, так что без дела не останусь. А товарища Финкельштейна, – Яша вздрогнул, вперившись в особиста испуганными глазами, – мы душевно попросим подготовить небольшое обращение к искупившим кровью бойцам. Ну, вы, мол, все как один герои, не струсили, кровь и свою, и чужую пролили… про второй шанс, опять же, можешь чего-нибудь ввернуть – типа, там мы все погибли, зато здесь еще сумеем оказаться полезными нашей советской Родине… ну да сам разберешься, не мне тебя учить. Только текст сначала нам с комбатом покажешь, хорошо?
Политрук закивал, успокаиваясь.
Полученное задание оказалось вполне привычным и вовсе не страшным.
– Лаптев… Слушай, капитан, давай-ка ничего в долгий ящик не откладывать, так что постоянный состав на тебе. Разыщи и вместе с ними сюда. А мы с майором еще немножко побалакаем, верно, Крупенников?..

Комбат оглядел стоящих перед ним командиров рот, старлеев Петровского, Зайца, Песцова и врио (впрочем, теперь уже, надо полагать, без этой приставки) комроты-три лейтенанта Свинцова. Командиры взводов, все в звании лейтенантов, стояли чуть позади, однако слушали майора не менее внимательно:
– Короче, так, товарищи офицеры. Слушай боевой приказ. Первое. Необходимо провести распределение личного состава согласно ВУС. Второе. Переформировать взвода и роты. Разведчиков и пехоту в одни взвода, артиллерию, танкистов и прочих технарей – в другие. Особо прошу выделить летчиков, глядишь, и понадобятся в будущем. Ну, и третье. Особенно выделить офицеров от майора и выше… впрочем, нет. Всех, кто проходил хотя бы трехмесячные курсы в военных училищах, не говоря уже о кадровых командирах или тех, кто заканчивал академию Генштаба. Если, конечно, таковые имеются. Задача ясна?
– Так точно, – ага, Заяц, конечно, отчего-то майор иного и не ожидал. – Разрешите вопрос?
– Разрешаю.
– Когда вы… гм… разъясните личному составу их нынешний статус… и вообще?
Комбат помедлил с ответом, оглядев офицеров.
– Сколько вам нужно времени на выполнение полученного приказа? Хотя бы в общих чертах?
– Ну… – откровенно замялся старлей. На что, собственно, комбат и рассчитывал.
– Понятно. Итак, не позже, чем завтра, товарищ старший лейтенант, доложитесь о выполнении полученного приказа и построите батальон. Поротно. Там все и узнаете. Выполняйте. И помните – несмотря на эту дурацкую одежду и все такое прочее, мы были, есть и остаемся офицерами Красной Армии. Надеюсь, ясно, что я имею в виду? Тогда все свободны, – майор четко повернулся, успев поймать одобрительный взгляд Харченко, и двинулся к аппарату с напитками. Горло после короткой речи отчаянно драло – с другой стороны, чему удивляться, целую неделю в герметичном гробу пролежать! Эх, сейчас бы да водки граммов двести бахнуть, сразу б и горло прошло, и в голове прояснилось. Клин клином, как известно, вышибают, народная мудрость.
Особист нагнал его через несколько метров, придержал за локоть и пошел рядом. И, будто научившись вдруг читать мысли, заговорщицки подмигнул:
– А неплохо б сейчас, майор, беленькой принять? Хоть спирту санбатовского, хоть шнапсу трофейного, а? – И внезапно став серьезным, жестко докончил: – Знаешь, сколько к нам в батальон через пьянку залетело? Почти треть личного состава, вот сколько! Следить нужно, чтобы они и тут до алкоголя не добрались, переменнички хреновы!
И, три шага спустя, все же добавил мечтательно:
– А все же водки б не помешало, комбат, определенно не помешало!..

Глава 7

Земля, 2297 год 
Вскоре их снова покормили, надо полагать, ужином. Как ни странно, никто из четырех сотен людей не знал, какое сейчас время суток. Вообще не знал. Окон в огромном зале не было, а часы, у кого они имелись после попадания в штрафбат, остановились еще в момент переноса. «Внутренний будильник» после семи дней анабиоза тоже ничего не показывал, по крайней мере, спать несмотря на более чем насыщенный день совершенно не хотелось.
Бесцельно побродив по залу и ответив на несколько не особо важных вопросов бывших переменников, комбат двинулся к своей ячейке с твердым намерением во что бы то ни стало заставить себя поспать. Правда, ложиться в изгвазданный грязью и кровью «саркофаг» не хотелось, но ничего иного их нынешние хозяева, похоже, предлагать не собирались. Тут его ждали целых два сюрприза: во-первых, капсула оказалась закрытой, и как снова превратить ее в некое подобие постели, Крупенников в упор не догадывался. Даже с помощью браслета. Кроме того, прозрачный колпак отчего-то помутнел, не позволяя ничего разглядеть внутри. А вот, во-вторых… Во-вторых, возле нее ждали двое «местных», которые, вежливо осведомившись, является ли он майором Виталием Крупенниковым, командиром отдельного штрафного батальона, предложили пройти с ними. Само по себе предложение, точнее, его формулировка, майора немало посмешило – Харченко бы понял, ага! – но отказываться он, понятное дело, не стал. Да что там отказываться: если бы не это вежливое равнодушие, он бы уже давно добился встречи с кем-то из их руководства! Пусть всего день позади, но пора и приоритеты, так сказать, расставить. Хотя, почему, собственно, день? Они за эту неделю, считай, вторую жизнь прожили; ну, а если и не жизнь, так отучились уж точно на годы вперед.
На этом размышления комбата и прервались, поскольку идти оказалось недалеко. Несколько недолгих переходов по каким-то безликим, «стерильным», как определил это для себя Виталий, коридорам с голыми стенами и светящимся мягким светом потолком и полом, и бесшумно разъехавшиеся в стороны двери. За дверями оказалась небольшая приемная с приветливо улыбающейся миловидной девушкой, смотрящей на голоэкране какой-то фильм. Сопровождавшие остались в приемной, майор же прошел в довольно большой кабинет с массивным столом, несколькими креслами и огромным, вполстены, окном. Больше никакой мебели в помещении он не заметил. За окном был вечер, сумерки. И ветви деревьев, темные на фоне потухающего, сиреневого в свете умирающего заката, неба. Луна еще не показалась, но ее присутствие угадывалось по легкому серебристому отблеску на ветвях засыпающих до утра деревьев. Едва ли не против воли Крупенников судорожно вздохнул, неожиданно ощутив в душе какую-то щемящую тоску.
– Приветствую вас, согражданин! – голос, прозвучавший откуда-то сбоку, не был неприятным, но Крупенникову не понравился – видимо, оттого, что оторвал от созерцания полузабытой и какой-то нереально-мирной картины за окном.
Комбат медленно повернулся. В трех шагах от него стоял невысокий седой человек в свободном, явно не военном, костюме – белая рубаха навыпуск, светло-зеленые штаны. Ровным счетом ничего, что могло бы указать на принадлежность к местной власти , в облике незнакомца не угадывалось, однако Крупенников как-то сразу понял: рядом с ним – один из тех, по чьей воле его батальон оказался здесь. Почему майор так решил? Ответа не было. Просто понял. Может быть, причиной тому оказался взгляд незнакомца, манера держаться, уверенный тон, которым была произнесена фраза? Ну, что ж, примем это как должное и неизбежное…
– И вам… здравствовать, – несмотря на четкое понимание сущности визави, как себя вести, Виталий не знал, чай, не дипломат, а простой советский офицер. Школа, военное училище и несколько лет фронтовых университетов.
– Присаживайтесь, – вполне дружелюбно предложил тот, обходя стол и опускаясь в кресло. Крупенников комплексовать не стал, тоже усевшись в точности такое же кресло, между прочим, весьма удобное. На мелькнувший в мозгу термин «эргономичное» он уже почти привычно не обратил внимания.
– А вы, простите, кем будете?
– Простите? А, понял, оборот речи, – человек улыбнулся, обнажив идеальные, словно на американском плакате по поводу открытия второго фронта, который майор как-то видел в штабе фронта, зубы. – Я – восьмой Автарк Эйкуменской республики Клаус Маурья. К вашим услугам, согражданин.
– Автарк… чего? Какой республики? – уже задав вопрос, Виталий обнаружил в собственной памяти ответ на него. Ну, конечно, в 2190 году всеобщий форум Земли, ближних и дальних Колоний учредил статус Республики. И избрал ее первым президентом – ах да, простите, Автарком – Николауса Гоммеля. Расшифровки термина «автарк» Крупенников в разуме не обнаружил, а наиболее близкое по смыслу понятие – «аватар» – явно к делу не относилось, хоть и уходило корнями аж в древнеиндийскую мифологию. Никаких иных исторических данных в памяти тоже не было.
– Эйкуменской, согражданин Крупен…ников, – с трудом, но вполне правильно произнес Маурья непривычную фамилию. – Эйкумена – это…
– Земля… – понимающе кивнул комбат. – И колонии. Я в курсе, спасибо…чки. Ну, а я тут при чем? И бойцы мои? Нет, что от смерти нас спасли, за то, конечно, спасибо, но вот дальше? Непонятка какая-то возникает. На эксперимент это не слишком похоже, тогда зачем?
– Но, согражданин…
Автарк сделал паузу, видимо, ожидая от собеседника какой-то реакции, однако тот промолчал. Обращение «гражданин», пусть даже и с приставкой «со», у Крупенникова очень даже прочно ассоциировалось с особым отделом и такой серьезной аббревиатурой, как СМЕРШ, и особого восторга не вызывало. Вот Харченко б сюда, и пусть разбирается, кто тут гражданин, а кто совсем наоборот товарищ. А он ни разу не особист, он просто комбат, чего уж там… «Ачоа», как говорил, помнится, его бывший ординарец Иванов – где он сейчас, поди, узнай? Может, и погиб уже, война, она ж такая штука, переменчивая, что сорок первый, что сорок четвертый, а своей пули или осколка не услышишь. Э-эх…
– Но, согражданин, – повторил Маурья совершенно растерянным голосом. – Разве наши ученые не снабдили вас никакой информацией? Вы что, ничего не знаете о том, что происходит?! – выглядел Глава республики совершенно несчастным.
– Представьте себе, ничего, – равнодушно пожал плечами Виталий.
– Странно, я считал, что… впрочем, ладно, – Автарк вытащил портсигар, достал тонкую коричневую сигарету и прикурил от массивной настольной зажигалки. Спохватившись, предложил Крупенникову, извинившись, впрочем, что сигареты безникотиновые и явно не доставят гостю ожидаемых ощущений. Майор лишь махнул рукой, вытащив из кармана презент особиста, помятую пачку «Беломора». Закурил, с наслаждением выдыхая дым – считай, почти неделю и не курил! Маурья принюхался к сизому дыму дрянного табака и немедленно закашлялся. Виталий пересел в соседнее кресло.
– Так вот, согражданин, – несколько успокоившись, Автарк продолжил. – Ходить вокруг да около, как говорили наши предки, я не стану, скажу сразу. Мы погибаем.
– Кто это «мы»? – осведомился майор, стряхивая пепел в стоящую на краю стола пепельницу.
– Все мы. Все человечество. Сама наша раса!
– С чего вдруг? – на самом деле Крупенникову было просто до жути интересно, но он тщательно скрывал это деланым равнодушием.
– Из глубин космоса пришли ужасные монстры, которых мы называем ящерами. На данный момент мы уже потеряли несколько десятков дальних планет-колоний, и остановить эту чудовищную напасть нам, увы, не под силу… – Маурья неожиданно подумал, что говорит слишком уж патетически, словно на выступлении в Сенате, и смущенно осекся. Уж больно не соответствовали произносимые им высокопарные слова выражению лица этого странного человека, пришельца из далекого и уже забытого прошлого, предка . Человека, от которого, возможно, зависело ныне само будущее существование человечества…
– А чего ж не под силу-то? – Виталий затушил папиросу и откинулся на спинку кресла. – Насколько я понимаю, с технологиями и космофлотом у вас полный порядок? Что ж не дали этим самым ящерицам по рогам?
– Мы не можем, – с трудом выдавил Автарк. – Понимаете, мы не умеем воевать… Нет, даже не так. Мы не можем воевать , человеческая раса лишилась своей врожденной агрессивности… само понятие убийства для нас противоестественно и глубоко запретно…
– Чего?! Это… как?!
Сказать, что привставший в кресле Крупенников удивился, значило б не сказать ничего.
– Еще в прошлом веке, осознав желание окончательно объединиться, оставив за спиной все былые распри и раздоры, человечество осознало и нечто иное: сделать это, оставаясь прежними, невозможно! – краем сознания Маурья замечал, что снова говорит излишне выспренно, но остановиться уже не мог. – И тогда, после более чем долгих и тяжелых споров и множества сомнений, мы решились изменить саму человеческую природу, раз и навсегда ограничив собственную агрессивность! И настал, как мы совершенно искренне считали, золотой век…
– Ошиблись? – без особой, впрочем, язвительности осведомился Крупенников.
– Видимо, да. Знаете, представители многих религиозных конфессий выступали категорически против вмешательства в человеческую сущность, на этой почве даже произошло несколько последних в нашей истории массовых беспорядков, но голос науки оказался более убедительным… к сожалению.
– Ну и как вы это, гм, сделали?
– Генная инженерия и психогенетика. «Выключение» гена так называемой «горячей агрессивности», при сохранении в прежнем виде генов инструментальной агрессии. Вы ведь знаете, что такое геном? – подозрительно переспросил Автарк. Замешкавшись на долю секунды, Виталий кивнул:
– Да, совокупность генов, отвечающих за все свойственные homo sapiens…
– Прекрасно, – перебил его Клаус Маурья. – Вот именно так мы и сделали. В результате прекратились войны, сошли на нет преступления против личности. Само существование армий потеряло всякий смысл, а система исполнения наказаний ныне ограничивается экономическими санкциями, поражением в правах и электронным контролем. Конечно, все это происходило не сразу, потребовались годы, десятки лет, но…
– Но потом пришли ящерицы, и золотой век внезапно и вполне предсказуемо закончился, – хмыкнул Крупенников. – Ладно, все понятно, подробности ни к чему. Что это за ящеры и чего они хотят?
– Чего? – каким-то излишне, что ли, трагическим тоном пробормотал Автарк. – Вы не против, если я сначала покажу вам небольшой фильм? Это единственная имеющаяся у нас запись… э-э… действий ящеров в настоящее время.
– Давайте, – согласился майор.
– И… вы не против, Виталий, – Маурья впервые назвал его по имени, – если на время просмотра я вас покину? Поверьте, мне будет весьма тяжело увидеть ЭТО еще раз…
Не дожидаясь ответа, Автарк протянул руку к настольному коммуникатору и коснулся нескольких клавиш. Свет потух, а на окна опустились непрозрачные экраны, погружая помещение в темноту. Маурья торопливо вышел из кабинета. Несколько секунд спустя одна из стен подернулась короткой муаровой рябью, завесившись невесомой пеленой развернувшегося голографического экрана – с этим термином комбат был знаком. Затем появилось изображение, не слишком четкое, но вполне различимое, чтобы в полной мере осознать всю поистине фантасмагорическую мерзость происходящего. Звука не было, но сопровождавшая видеоряд тишина, впрочем, лишь усиливала жуткое впечатление от происходящего на голоэкране…

– Теперь вы всё понимаете, согражданин? – трагическим голосом спросил вернувшийся после окончания просмотра Автарк.
– Нет, – неожиданно для него отрезал майор. – Пока что я лишь примерно оценил противника и степень его угрозы. Но так и не понял, при чем тут я и вверенный под мое командование батальон?
– Но… – собеседник был искренне ошарашен услышанным вопросом. – Разве не ясно?!
– Нет.
– Вы должны как-то исправить положение, защитить человеческую расу! Ведь мы же ваши дети, в конце концов! Неужели вы не хотите спасти нас?!
Крупенников промолчал, угрюмо глядя перед собой. На ощупь вытащил папиросу, закурил, на сей раз нимало не заботясь о том, мешает ли кому его дым. На самом деле он уже давно все понял, еще тогда, когда увидел, с каким знакомым  равнодушием ящер стреляет из своего странного оружия в молодую женщину и немедленно начинает ее пожирать. Но вот пришел ли он в тот момент к какому-то внутреннему решению? Этого он пока не знал… или просто боялся признаться самому себе…
– Почему именно мы?
– Как вам сказать… У нас было еще несколько вариантов, но наиболее реальным наши специалисты сочли именно этот. То есть, простите, вас.
– Почему?
– Не знаю, поймете ли. Ну, скажем так, по сочетанию нескольких параметров. Храбрость, готовность к самопожертвованию, способность воевать в самых неподходящих условиях… гуманизм, наконец.
– Гуманизм? На войне?
– Да. Исторические данные свидетельствуют, что среди всех участников Второй мировой войны русские оказались наиболее гуманными и способными прощать и сострадать. Хоть и понесли самые большие потери.
– Сколько мы потеряли? – неожиданно даже для себя хрипло переспросил Виталий.
– Данные несколько противоречивы, но наиболее точная цифра – двадцать семь – тридцать миллионов человек. Большая часть – мирные жители. Простите, согражданин…
– Хорошо, я понял. Ну… а как вы это себе представляете? Мы всего лишь офицеры из вашего далекого прошлого, а вовсе не, – Крупенников порылся в памяти, подбирая подходящее сравнение, – какие-нибудь космические десантники или капитаны звездных крейсеров!
Автарк невесело усмехнулся:
– Космический десант так и остался атрибутом фантастических книг и фильмов прошлого. А флот? Так уж исторически сложилось, что космофлот был основан уже после объединения человечества, поэтому военно-космических сил у нас просто нет. Государственный флот небольшой, его основная функция – аварийно-спасательные работы и мониторинг известного пространства на предмет, например, астероидной опасности. Основное же исследование и колонизацию космоса проводят частные компании или одиночки-предприниматели. Понимаете, открытие пригодной для жизни планеты – не столь частое событие. При этом каждый новый мир сначала на три года переходит под управление первооткрывателю и лишь затем становится собственностью администрации Республики…
– Буржуйский уклад, в общем, – брезгливо отмахнулся комбат. – Всё с вами ясно-понятно… Республика республикой, агрессивность, вон, избыли, а прибыли своей всяко не упустите. Ну а оружие? Нам что, с ППШ на ящериц идти? Или гранатами закидывать?
– У нас осталось достаточно вооружений на складах стратегического резерва, и здесь, на Земле, и на ряде колонизованных планет. Если судить по заключению экспертов, основанному на просмотренной вами голозаписи, – Маурья непроизвольно дернул кадыком, – даже наше старое оружие несущественно уступает вооружению ящеров. Есть и кое-какая боевая техника, а в архивах – подробнейшие чертежи и технические описания снятых с вооружения образцов. Мы сможем наладить их производство на автоматических заводах в самый кратчайший срок… вот только кто будет на них воевать?
– Разберемся, – задумчиво пробормотал Виталий. – Ладно. Но что смогут сделать четыре сотни офицеров против миллионной армии вторжения?
– Я не могу немедленно ответить на этот вопрос. Как минимум вы сможете научить нас воевать, а как максимум? Ну, наверное, создать наиболее боеспособный костяк организуемой армии? У нас ведь даже разведки толком нет…
– Понятно… Хорошо, но мне нужно немного времени на обдумывание, кроме того, я не приму решения без своих товарищей.
– Конечно, – с видимым облегчением выдохнул Автарк. – Что-то еще?
– Копия этого… – Виталий все-таки замешкался, подбирая слово. – Этого фильма …
– Да, безусловно, я сейчас распоряжусь. Запись заберете у секретаря в приемной. Спасибо вам, согражданин.
– Пока не за что…
Виталий встал, коротко кивнул и, не говоря ни слова, покинул кабинет.

От Автарка Крупенников вышел, мягко говоря, в смешанных чувствах. Воевать заново ему нисколько не хотелось. Вот, вроде, всего неделя прошла, а иди ж ты, и не хотелось! Есть три типа людей, которым нравится война. Первые – новобранцы-добровольцы, со щенячьим визгом стремящиеся стать победителями всех и вся. Такие сгорают в первую очередь, не понимая, что главное на войне – не только выжить самому, но и помочь уцелеть товарищам по оружию. А уже потом лишать жизни врага. Вторые – адреналиновые наркоманы, не представляющие собственной жизни без опасности. В мирное время из них получаются замечательные спортсмены или кровавые бандиты. Или они просто спиваются от безделья. Третьи же – выдуманные персонажи из бравых фильмов и патриотических книг. Но у них работа такая – воодушевлять. Ни к первым, ни ко вторым, ни тем более к третьим майор не принадлежал. Он был обычным рабочим войны, неожиданно попавшим на полковничью, по сути, должность. Войну он ненавидел всей душой, как, впрочем, и большинство нормальных людей. Но воевать пришлось, и Виталий, скрипя зубами, старался делать эту работу хорошо. Так его когда-то учил отец: «Если берешься за что-то, сынок, делай это на «отлично». И он делал.
И вот опять. Та война  шла к концу, это было понятно всем, даже немцам. По крайней мере, тем, кто сохранил хотя бы остатки ума под чудовищным прессом геббельсовской пропаганды. Полгода, ну год – и Германия рухнет.
Снова начинать войну не хотелось. Тем более, Крупенников чувствовал себя в странной роли наемника, совершенно непривычной для офицера Рабоче-Крестьянской Красной Армии. Душу не покидало смутное ощущение, что его пытались купить. Не деньгами, нет, а умелым давлением на эту самую душу. Особенно поразила фраза Автарка: «Ведь мы же ваши дети, в конце концов! Неужели вы не хотите спасти нас?!»
Дети, дети… Что-то было не так в этих самых «детях». Какое-то чувство недоверия и… брезгливости, что ли? – вызывали потомки. В какой-то момент майору очень хотелось задать Маурье вопрос: «А вы нас спрашивали, когда выдергивали сюда?»
Впрочем, он сдержался. Хотя Харченко наверняка бы спросил. С другой стороны, Крупенников понимал, что в их ситуации, на их месте, он поступил бы точно так же. Да и какой смысл в том, если они откажутся идти на войну? Не стыдно ли будет ему, Виталию Крупенникову, смотреть новости с опустошенных ящерами планет? Чем эти крокодилы отличаются от фашистов? Да ничем. Чешуей да хвостами. Навидался майор деревень в Белоруссии. Бывших деревень . Те – сжигали, кололи штыками, давили танками, эти – жрут. В прямом смысле. И в чем разница?
В этот момент комбат почему-то представил, что вместо того чтобы идти в училище, а потом на фронт, он сбегает куда-нибудь в теплый Ташкент и, закусывая чуреки виноградом, смотрит в прямом эфире, как фрицы сжигают дома с людьми. Насилуют. Убивают. А он – сидит и жует. И смотрит. Майора аж передернуло от внезапного стыда за это возникшее в мозгу сравнение.
Пока размышлял, не заметил, как дошел знакомым коридором до дверей зала, где комбата ждал сюрприз в виде подпиравшего стену особиста, лениво курящего «беломорину» и по уже сложившейся, похоже, привычке стряхивающего пепел прямо на пол.
– Ты чего здесь?
– Тебя жду, – Харченко отлепился от стены. – Ну, как прошло?
– Ничего вроде, сейчас расскажу. Пойдем?
– Так потому и жду. Перевели нас.
– Куда перевели?! – не понял комбат. – Кого нас?
– А всех, весь батальон. Помнишь, капсулы позакрывались и того, непрозрачные стали? Вот как ты ушел, почти сразу пришли эти, – он неопределенно дернул головой, – и говорят, мол, подготовили вам новые помещения. Ну, вроде казармы, столовки и офицерского клуба. Я с Лаптевым сходил, осмотрел, типа, одобрил. Даже зал спортивный имеется и, представь себе, бассейн. Как буржуи, жить станем, точно тебе говорю! – особист довольно заржал. – Короче, пошли, покажу.
Крупенников кивнул головой, прикинув, что вряд ли пробыл у Автарка намного больше часа. Оперативно они тут все организовывают, нечего сказать! Хотя время-то у них как раз и было, неделя как минимум…
Разместили их и на самом деле просто по-царски. Или, пользуясь терминологией особиста, «по-буржуйски». Огромный зал, не меньшего размера, чем прошлый, и уже названный Харченко «казармой», был заставлен рядами удобных двухъярусных кроватей, не имевших, впрочем, ничего общего с привычными для майора солдатскими койками-двухэтажками. По обе стороны от кровати – шкафчик с выдвижным столиком и складным стулом, на стене – стандартный коммуникатор, информационный центр с выходом во внутреннюю и всемирную сеть и голопроектор. Каждая пара коек отделялась от соседних и общего коридора не доходящими до потолка перегородками – вроде и не полноценная комнатка, но и некое ощущение уединенности присутствует. «Разумно, кстати, – мысленно одобрил комбат. – Пожалуй, и в наших казармах подобное б не помешало».
– А вот и наши апартаменты, – прервал его размышления особист. – Ты уж извини, комбат, но я сам выбрал, не против? Или не устраивает мое общество? Лаптева с Яшей я по соседству разместил, а остальные уж сами себе места выбирали.
– Да нормально все, чего ты, – отмахнулся Виталий. – А в шкафчике что?
– А ты загляни, – загадочно ухмыльнулся тот. – Удивишься, ага…
Крупенников смерил майора недоверчивым взглядом и пошарил по пустой, безо всяких ручек и прочих замочных скважин дверце. Вспомнив кое о чем, матюгнулся про себя и провел браслетом по сенсорной полоске. Дверца немедленно отъехала в сторону, явив взгляду комбата висящий на вполне привычного вида «плечиках» комплект военной формы, камуфлированную куртку и брюки. На небольшой верхней полочке лежал головной убор, непривычного вида кепи, с высокой тульей и длинным козырьком, отдаленно напоминающее немецкое. Ниже располагалась еще одна полка со стопкой запечатанного в целлофан нижнего белья, а на полу шкафа стояли высокие ботинки без шнурков.
– А там что? – Крупенников указал на нижнюю часть шкафчика, располагающуюся под столиком, сейчас убранным.
– Амуниция всякая, я еще сам толком не разбирался, так, по-быстрому глянул. Ранец, шлем защитный, разгрузочный жилет, еще что-то… Эх, нам бы в сорок четвертом такое…
– А оружие?
– Ишь, чего захотел, комбат, «оружие»! А оно тебе сильно нужно, чтоб тут собрались четыре сотни вооруженных рыл? Вот то-то же. Ладно, пошли, я тебе еще клуб, столовку и остальные помещения покажу.
Клуб, как по старой привычке окрестили зал для отдыха – с диванами, декоративными фонтанами и даже автоматическим баром, – Крупенникова впечатлил куда больше, чем казарма и даже спортзал с двадцатиметровым бассейном. И не только масштабами – здесь вообще все, похоже, было каким-то огромным, словно специально рассчитанным для размещения нескольких сотен человек. Впрочем, почему «словно»? Наверняка под них и рассчитывали, недаром все такое новенькое да чистенькое, как отмытый от заводской смазки еще ни разу не пользованный «ТТ». Нет, не в масштабах было дело, а… в непривычной роскоши, что ли? Как бы не расслабились вчерашние переменнички: тут тебе и судимость сняли, и новую жизнь обещали, и кормят на халяву, и фонтанчиками всякими журчат, понимаешь! Опасно это, ох, опасно, особенно, учитывая, кто у них в подчинении да что им предстоит вскорости делать. А предстоит им по-любому, никуда они от этой войны не денутся. Некуда им бежать…
– О чем задумался, комбат? – голос особиста был холоден – а ведь знает, о чем Виталий думает, точно знает! Мысли он, что ль, читать умеет? – Оцениваешь, как на все это благолепие наши офицерики отреагируют? А так отреагируют, как мы себя и их поставим. Только так – и никак иначе! Главное, сам знаешь, излишне расслабиться не дать. Денек пусть отдохнут, не без этого, а мы пока прикинем, чем их занять и как разброда и прочих шатаний не допустить. Да, глянь вон, кстати, – Харченко мотнул головой в сторону бара, возле которого маячила фигура кого-то из бойцов. – Это я пост выставил, а то там, понимаешь, и алкоголь имеется, а нам это сейчас… ну, сам понимаешь, я уж тебе говорил. Завтра потребуешь изъять любое горячительное из свободного доступа, ясно?
– Жестко ты…
– А только так и нужно. Ну а пока никто не видит, пошли по соточке вмажем. Нам можно.
– Не выйдет, майор. Может, потом… Сейчас нам поговорить требуется. Вчетвером.
– Да? Ну, ладно. Пошли тогда Лаптева с Финкельштейном заберем.
– Откуда заберем? И где все, кстати?
– Кино смотрят, – ответил особист, заставив Крупенникова скосить глаза на его лицо – не шутит ли? Похоже, не шутил.
– Да серьезно я, серьезно, – верно истолковал тот его взгляд. – Тут и кинозал есть, вон, видишь, двери в углу?
– А что смотрят? – с некоторой опаской спросил комбат.
– Да комедию какую-то, я не вникал. Там Яшка сидит, блюдет на предмет идеологической диверсии. – Харченко фыркнул.
Из-за плотно закрытых дверей доносился едва слышный хохот четырех с лишним сотен глоток. Виталий осторожно приоткрыл дверь, заглянув в полутьму кинозала. На огромном голографическом экране толстый негр со вполне славянским лицом гонялся за каким-то тщедушным очкариком.
«И как тут кого-то искать?» – с неудовольствием подумал комбат. Потом, обругав себя за дырявую память, упорно отказывающуюся пользоваться новыми знаниями без дополнительного морального пинка, вышел обратно и нажал несколько клавиш на настенном коммуникаторе.
Стоящий рядом особист продолжал гаденько ухмыляться: мол, догадался-таки!
– Финкельштейн, Лаптев. Крупенников на связи. Срочно ко мне.
– Есть, – разноголосо ответил комм; разноголосо и с явным сожалением. Видимо, и впрямь хорошую картину показывали.
Через минуту названные офицеры вышли в коридор, щурясь от света и вытирая набежавшие от смеха слезы.
– Ох, товарищ командир, такое вы кино пропустили! – улыбался Лаптев. – Вы его обязательно гляньте как-нибудь, честное слово, не пожалеете.
– Я вам сейчас другую фильму покажу, – хмуро и раздраженно пообещал комбат, чувствуя, как падает настроение. – За мной.
Удивленно переглянувшись, офицеры поспешили следом. Крупенников привел их обратно в казарму и запустил сделанную по его просьбе копию фильма на первом попавшемся проекторе. Пока офицеры смотрели, майор исподтишка всматривался в их лица.
А лица у них были спокойными. Не равнодушными, нет, просто спокойными. Разве что желваки местами поигрывали, да Яша изредка зло шипел сквозь плотно сжатые зубы. Офицеров штрафного батальона вообще трудно чем-либо удивить: за три года войны и не такое перед глазами прошло. Особенно, когда твоим батальоном самые рисковые наступления начинали и самые страшные прорывы гасили. Такое видели, что нормальному человеку и вовсе видеть нельзя. Вообще никогда нельзя…
Когда просмотр закончился, первым высказался, как ни странно, Лаптев:
– Нормальные такие ящерицы. Серьезные. Настоящий враг.
– Кто они? – хмурым голосом перебил его Харченко.
И Крупенников пересказал им разговор с Автарком. Подробно, не торопясь, стараясь вспомнить каждую деталь и каждую интонацию.
– Вот оно, значится, как… – задумчиво пробормотал особист. – А я все голову ломаю, за что ж нам эдакая щедрость-то? Вот не верил я в бескорыстие, комбат, не верил и, как видишь, прав оказался.
– Должность у вас такая, товарищ майор, – неожиданно вступил в разговор Финкельштейн. Голос замполита все-таки едва заметно подрагивал, хоть он всеми силами и пытался это скрыть. – Вот нам, политрукам, наоборот, положено людям верить.
– Что делать будем? – недослушал комбат, хотя Яков явно намеревался еще что-то сказать.
– А что тут делать? Тут думать надо, – эхом откликнулся начштаба.
– Думать. Причем строго логически, – согласился Харченко. – Вот и давайте это самое, думать…
– Да, собственно, вариантов у нас только два, – пожал тот плечами. – Либо воевать, либо не воевать. Рассмотрим первый вариант. Часть, так сказать, «А». Воюем и побеждаем.
– И крутим дырки под ордена. Или чего тут у них? – хмыкнул особист. – Это, так сказать, пряники…
– Вариант тот же, но часть «Б». Воюем и…
– Давай без «и», товарищ начальник штаба. Тут и так все понятно. Но нам это никак не подходит. Не тот расклад.
– Второй вариант. Отказываемся от участия. Тогда что?
– Кнуты, надо полагать. Причем без меры, – не задумавшись ни на миг, ответил Харченко. – Я эту публику уже понял, капиталистов хреновых. Думаешь, нас за просто так отпустят? Сам подумай, сколько они всего на нас потратили. Кто отрабатывать все это будет? – он подергал себя за отворот комбинезона.
– Значит, второй вариант проходит без подвариантов, – серьезным голосом сообщил основательный, как и полагается начальнику штаба, Лаптев.
– А вот насчет кнутов я как раз и не уверен, – подал голос Крупенников. – Вряд ли, если честно, не то у них нынче общество. Скорее, наоборот, просто в покое оставят. С презрением, но оставят. Не навсегда, правда, а лишь до тех пор, пока ящеры до Земли не доберутся. А уж там никакой разницы не будет, кнут ли, пряник ли…
– Более того, – сухо продолжил капитан, дождавшись, пока комбат договорит. – При выборе второго варианта, как верно заметил товарищ майор, враг в любом случае рано или поздно долетит до Земли. И нам все равно придется вступать в эту войну. Или погибать… у них в желудках.
– Яша, ну а ты-то чего молчишь? – раздраженно бросил Харченко, поворачиваясь к политруку.
– Так я ж по-любому «за», товарищ майор.
– За что?
– То есть как это за что?! За наше непосредственное участие в боевых действиях, конечно!
– Мотивируй?
– Ну… я так понимаю, товарищ майор, что те, кто убивает женщин да детей, те, кто сжигает мирные города, они фашисты и есть. И мне совершенно не важно, что неделю назад они были в форме СС или в фельдграу, а сегодня в шкуре ящеров.
– Это ты хорошо, замполит, сказал, – задумчиво кивнул тот. – Обязательно вставь это в завтрашнюю речь.
– Какую еще речь? – не понял Финкельштейн.
– На построении перед батальоном, чего ж тут непонятного? Смотрите сами, мужики. У нас четыреста душ офицеров, плюс батарейцы этого, как его, – Помогайло. Водителей из автобата я даже не считаю. Какая у нас над ними власть? – Харченко прищурился, с непонятным ожиданием оглядывая лица боевых товарищей. Дождался: Финкельштейн возмущенно вздернул подбородок:
– А обыкновенная власть, товарищ майор! Советская. Присягу-то нам никто не отменял.
– Присягали мы с тобой нашей советской Родине и трудовому народу, Яша. А тут, так уж выходит, ничего этого нет. Автарки, вон, согражданами правят, с ящерами воюют. Хреновенько воюют, надо признать, но не это сейчас главное. А главное, Яша, как народ убедить в бой идти. Ты у нас замполит, ты и думай на эту тему.
– Товарищ майор, то есть вы считаете, что батальон должен решение принять добровольно?! – ошарашенно приподнял бровь Лаптев.
– Прямо дроздовцы какие-то, Добровольческая армия, офицерский полк. Будем, как в «Чапаеве», в психические атаки ходить! – хохотнул Крупенников.
Особист по привычке тяжело посмотрел на комбата. Но потом и сам усмехнулся, правда, совсем уж невесело:
– Эх, водки б сейчас… Зря ты, комбат, отказался. А вот скажи, майор, ты, часом, не добровольно на фронт пошел?
Комбат удивленно кивнул:
– Конечно, добровольно. А как же иначе-то?
– Так что ж ты, в сорок втором себя тоже дроздовцем считал?
От тяжелого взгляда особиста у Виталия даже мурашки по коже побежали.
– Шучу, – без тени улыбки прервал тяжелую паузу Харченко. – Ставим вопрос на голосование. Кто за участие в войне? Единогласно? Отлично. А вот теперь к делу, мужики. Давайте обсудим вот что…
…Обсуждение затянулось на добрых три часа. За это время успели вдоволь напиться чая и кофе, сожрать целый батон копченой колбасы (Харченко поначалу обругал ее «какой-то химикалистой», однако ж ел наравне с остальными) и булку хлеба (не вызвавшего нареканий со стороны особого отдела), не раз и не два поругаться и помириться.
А через три часа Крупенников набрал на комме персональный код Автарка и усталым, но довольным голосом сообщил:
– Докладывает майор Крупенников, согражданин Маурья. Мы согласны. Но у нас есть одно крайне важное условие, и выполнить его необходимо до завтрашнего утра. После того, как личный состав батальона…

Глава 8

Грот, система Электра, 
созв. Волосы Вероники, 2297 год 
– Вот… и… добрели… – облегченно выдохнул Дрег, пытаясь восстановить напрочь сбитое последними метрами подъема дыхание. Получалось плохо, предательский свист вырывался из разрываемой одышкой груди. Показывать слабость перед товарищами не хотелось, тем более что Вика он знал более двадцати лет и не раз ходил с ним в походы по этим же самым горам. Но тогда, в той жизни,  все было совершенно иначе; тогда он не был истощен и ослаблен и над ним не висела дамокловым мечом перспектива быть сожранным ящерами. А еще у него тогда был дом в Прибрежье, прибыльный бизнес, жена и дети. Скрипнув зубами, – не вспоминать, только не вспоминать! – он сбросил с плеча винтовку и рюкзак и тяжело опустился на размытый дождем откос тропы. Товарищи поспешили последовать его примеру, не глядя, плюхаясь рядом. Дыхание понемногу нормализовалось, исчезла раздражающая пелена и «мушки» в глазах, и Дрег огляделся. Да, все правильно, несмотря на отсутствие карты и навигатора он вышел верно. Старая турстоянка «30–57», если память не подводит. Здесь, под сенью девственных Орхонских лесов, их не найдут. Или, по крайней мере, не сразу найдут…
Дождь почти перестал, однако туман еще больше сгустился. Впрочем, неудивительно, они преодолели перевал и ушли вниз метров на восемьсот, так и должно быть. Нужно разжечь костер, перекусить остатками провианта и хотя бы попытаться просушить насквозь промокшие одежду и обувь. О том, что они будут делать завтра, никто из троих беженцев даже не думал. Проживут еще одну ночь и день – уже неплохо, а там посмотрим… Жаль, нет ни палатки, ни спальников, так что ночевать придется под открытым небом, спасибо, хоть сейчас еще не поздняя осень.
– Алекс, – все еще хрипло, но уже вполне различимо проговорил Дрег. – Смотри, вон там, метрах в ста, источник. Пойди, набери чистой воды. А мы с Виком пока костер распалим.
– Так вот же еще, – попытался было оспорить решение предводителя самый молодой член отряда, встряхнув глухо плеснувшим бутыльком.
– Смени воду, заодно и фляжки наши наполни, неизвестно, дадут ли нам время сделать это потом, – покачал головой тот. – И не спорь… пожалуйста.
– Хорошо, – парень подхватил свою емкость, другой рукой прижал к груди протянутые ему фляги. – Так куда идти-то?
– Туда, – не глядя, отмахнул рукой Дрег, прекрасно помнящий это место. – Метров через двадцать уже услышишь ручей. Не волнуйся, не заблудишься. А если и заблудишься ненароком, не ори, дождись, пока мы костер разложим, и иди на огонь. Тут все как на ладони, не переживай.
– А я и не переживаю! – обиженно буркнул тот, скрываясь в тумане.
Дождавшись, пока парень отойдет подальше, Дрег спросил:
– Ну и что дальше делаем, а, Вики?
– Костер делаем… – мрачно буркнул старый товарищ.
Он уже нагреб в кучу сухую хвою и мелкие ветки и сейчас строил из них классический шалашик для разжигания. Покопавшись в карманах, вытащил шарик сухого горючего для туристов, на ощупь раздавил инициатор и торопливо поместил его внутрь сооружения. Спустя полминуты внутри загудело веселое рыжее пламя. Вик огляделся, подобрал лежащую поблизости сухую ветку, переломил о колено:
– Слушай, я все понимаю, и об этом мы еще поговорим. Но сейчас, может, поднимешь свой уставший зад и поможешь? У меня всего три капсулы осталось, а горит она, если ты помнишь, пять минут…
Дрег, смущенно кивнув, пошел за дровами, благо сухостоя вокруг было немерено.
А его товарищ, замерев, грустно глядел вслед. Будучи в прошлом неплохим врачом, он знал, что его другу сейчас нужно именно такое обращение, грубое и прямое. И врожденное отсутствие гена горячей агрессивности вовсе не мешало ему исполнять свой врачебный долг, ибо некогда было сказано, что любой врач лечит не только тело, но и душу.
Ему было проще – там, в сожженном дотла Прибрежье, полумиллионном городе в излучине реки Ветры, – у него не было родных. С первой женой он давно развелся, детей у них не было, а найти новую так и не сподобился, хватало случайных интрижек. Почему он пошел в ополчение? Ответа на этот вопрос он, честно говоря, и сам не знал. Узнал, что Дрег записался, – и пошел на вербовочный пункт. А там никого особо и не спрашивали – если инджетон сообщал, что годен физически и психически, задавали лишь один вопрос: «Согласны, согражданин?» Вот он и ответил: «Да». На счастье, как выяснилось. Поскольку все, кто не пошел в ополчение, погибли в один миг, когда по городу ударили с орбиты. А те, кто пошел… эх, ладно! Трое уцелевших из пяти тысяч здоровых мужиков «от двадцати до сорока» – нормальный такой размен, а?! А что вы хотите, если почти никто из них не решился стрелять прицельно, боясь убить  врага?! А он – смог . И гордится этим! Попал не попал, не важно, но стрелял он, именно ЖЕЛАЯ УБИТЬ.
Потому что искренне любил бывать дома у Дрега, любил стряпню его жены и веселый смех дочки и сына.
Потому, что видел сплавленный кремнезем на месте города. Ровное такое поле, словно зимний каток, – только этот  каток был температурой в пару тысяч градусов и фонил, будто разбившийся космобот, реактор которого дал течь.
И еще он видел серое, без единой кровинки, лицо друга. И его глаза. Сухие, выцветшие за какой-то миг, неспособные плакать…
Или, может, дело в том, что он хирург? Ну, не совсем в том, конечно, понимании, как в старину, кибермедицину никто не отменял, но все-таки?
– Дрова, – Дрег шумно свалил на землю охапку мокрых ветвей. – Сейчас согреемся…

Земля, 2297 год 
Утро для Крупенникова выдалось нелегким. В том самом смысле, что может быть понятен лишь человеку, хотя бы один день своей жизни прослужившему в армии. Причем не рядовым, а именно офицером. Пока приняли докладные от командиров взводов, пока второпях проверили их, пока заново не послали лейтенантов перепроверять сомнительные данные.
Проще было уже вообще не спать, благо, время перевалило далеко за полночь, но привыкший к фронтовым реалиям комбат хорошо знал цену сну. Поэтому заставил себя уснуть, а потом заставил себя проснуться. Впрочем, не он один. До последнего момента с ним сидели остальные мужики – и недоверчивый смершевец Харченко, и немногословный начштаба Лаптев, и наивный замполит Финкельштейн, как водится, задававший больше всего вопросов. Когда этот белобрысый сибирский еврей с пушистыми ресницами скрылся за перегородкой, разделявшей их кровати, Крупенников облегченно выдохнул и упал на матрац. Сил расстелить постель не было, как не было и никаких снов. Он их просто не успел увидеть, поскольку и просыпался-то на ходу. Какие уж там сны?..
Автарк выполнил его просьбу и свое обещание, неведомо как, но выполнил.
И это было достойно.
Достойно не чего-то конкретного, а просто достойно . Перед майором Виталием Крупенниковым, командиром Отдельного штрафного батальона, стояли… нет, не бойцы-переменники в мятых галифе и протертых на швах, прожженных гимнастерках.
Офицеры.
Лейтенанты, капитаны, майоры и даже полковники.
И у всех на груди блестели, отражаясь в свете невидимых ламп, ордена и медали. Те самые , заслуженные некогда собственной кровью и потом: «Красная Звезда», «За отвагу», «Александра Невского», «Боевое Красное Знамя»… У некоторых даже солдатские Славы.
Штрафбат…
Где-то с краю казарменного зала притулились артиллеристы капитана Помогайло.
Совсем уж скромно стояли водители автобата фронта.
Но и на их гимнастерках отблескивали скромные, но заслуженные медали.
Даже зная, пусть и в общих чертах, обо всех немыслимых технических возможностях этого мира и этого времени, комбат не догадывался, каким образом Клаусу Маурье и его помощникам удалось за неполную ночь воссоздать все это, выполнив его условие. Ведь сюда штрафники переносились в изорванной форме, с разбитым в последнем бою оружием и без наград, сданных еще до трибунала… Но – выполнил? Да, выполнил, чем и заслужил искреннее уважение всех четверых посвященных в тайну офицеров.
Крупенников сделал шаг вперед.
Медленно обвел взглядом свой батальон.
Кашлянул.
– Товарищи…
Строй замер.
– …офицеры !
По залу вдруг прокатилась почти неслышная волна.
Когда полчаса назад под сводами казармы вдруг прозвучало до боли знакомое «ПОДЪЕМ!!!», и они по привычке схватились за свои несуществующие гимнастерки…
Когда на этих, неожиданно оказавшихся вполне осязаемыми, новеньких и хрустящих, только что выглаженных гимнастерках прекрасного сукна вдруг блеснули золотом полузабытые погоны…
Когда тяжелым звоном стукнули по груди, по ребрам… по сердцам  заслуженные награды…
Шутили, смеялись сами над собой, верили и не верили, что искупят, что вернутся…
А вот теперь, когда комбат назвал их офицерами…
Никакие провалы во времени, никакие чудеса из будущего не стоят и обрезанного ногтя перед признанием твоей реабилитации. Ты – снова офицер.
Вот оттого-то по залу и прокатилась эта почти что неслышная, но вполне осязаемая волна. Это четыре сотни офицеров  облегченно выдохнули.
– Товарищи офицеры! – продолжил Крупенников. – Все мы уже знаем, как и где мы оказались сейчас. Мы честно воевали, и не наша вина, что там, в прошлом, мы не дошли до Победы. За нас… победили мы, в общем! Девятого мая сорок пятого года в Берлине! Но для нас война не закончилась. Впрочем, смотрите сами, комментировать ничего не буду.
Майор кивнул. Свет погас.
И на развернувшемся от стены до стены огромном голоэкране он снова увидел ЭТО.
Но сейчас комбат, хоть и заставлял себя смотреть, как огромные ящеры жгут и расстреливают людей, разрывают окровавленными зубастыми пастями человеческую плоть, думал не столько о происходящем на экране, сколько задавал себе вопросы: «Как же с ними бороться? Откуда они вообще появились и какую преследуют цель? В чем их слабость и в чем сила?»
За все время показа над строем не пронеслось ни звука.
Когда вновь загорелся свет, и комбат собрался продолжить свою речь, Финкельштейн неожиданно сделал шаг вперед. Над шеренгами батальона раздался его усиленный динамиками тонкий голос:
– Мужики! Помните, мы по Белоруссии шли? Помните, что мы там видели? Так чем же эти крокодилы от фашистов отличаются? Вы все видели сами. Мы здесь не просто так. Нас сюда вытащили. С просьбой. Не с приказом, а именно с просьбой – спасти тех, кто еще жив. В бой пойдут только добровольцы, только те, кому не все равно. Я иду. Потому что ненавижу фашизм в любом его виде, в любом его исполнении. И мне наплевать на смерть! Я уже умер, там, на немецкой границе, под танками. И потому хочу, чтобы никто больше не умирал, кроме меня!
– Те, кто захочет остаться здесь, в мирной жизни, может оставаться, – продолжил Крупенников. – Никаких репрессий ни с нашей стороны, ни со стороны местной власти не будет, я гарантирую. Лично я в бой иду.
Комбат сделал шаг вперед, встав плечом к плечу с замполитом. За ними шагнули Харченко и Лаптев.
– Добровольцы! Шаг вперед!
Секунда прошла… Самая длинная в жизни Виталия Крупенникова. За эту секунду где-то рухнули империи, вымерли динозавры, открыли Америку, написали Библию… Но ее хватило, чтобы четыре с лишним сотни человек сделали шаг вперед. А что им еще оставалось делать? Ждать, пока ящеры-фашисты придут к ним в дом? Придут в этот новый дом, как когда-то пришли в дом старый? Да и не в этом дело, честно говоря, а в том, что все они были обычными советскими людьми, которые всегда думали в первую очередь не о себе, а о тех, кто рядом. О ближних своих. Впрочем, почему были-то? Нет, не были они, а есть …
– Ну, вот так вот, значится… Командуй, капитан, – расслабленно выдохнув, шепнул Крупенников, хлопая Лаптева по плечу, и пошел в сторону своего закутка. И там, едва опустившись на аккуратно заправленную койку, широко улыбнулся и неожиданно для самого себя задремал. Прямо с полуприкрытыми глазами и под аккомпанемент раздаваемых начштабом команд:
– Товарищи офицеры, внимание. Сейчас проведем переформирование батальона согласно ВУСу. Все остальные вопросы позже и через командиров рот и взводов. Летчики – вот в тот угол. Да, туда, товарищи. Товарищ полковник, с вами мы отдельно поговорим чуть позже. Саперы! Саперы, ждите команды. Пока с танкистами разберемся. Товарищ полковник, ну я же сказал, позже поговорим!.. Так, теперь артиллерия…
Зал наполнился гулом голосов, топотом ног, знакомым скрипом новеньких портупей. Отсутствия комбата никто не заметил, кроме разве что бросившего быстрый взгляд Харченко, да и тот был слишком занят, просматривая составленные ночью списки личного состава, чтобы обращать на это внимание…

* * *

Больше ничего особенно важного за этот день не произошло. Комбату дали выспаться аж до обеда, чему он был несказанно рад. Личному составу ввиду особой важности момента – официальному снятию судимости и единогласно принятому решению помочь потомкам разгромить врага – было объявлено личное время до самого отбоя. Которое офицеры использовали кто как. Кто-то изучал и подгонял найденное в индивидуальном шкафчике обмундирование и амуницию, кто-то спал, кто-то отправился в спортзал, бассейн или клуб, где, как выяснилось, имелось множество игр, от банальных карт или шашек до шахмат и чего-то совершенно экзотического, не то японского, не то африканского. Кинозал тоже не пустовал, судя по доносящемуся оттуда смеху, бойцы снова смотрели что-то комедийное.
По случаю столь торжественного события Харченко, не советуясь ни с комбатом, ни с начальником штаба и политруком, распорядился выдать к обеду по сто граммов водки или любого иного алкоголя по выбору и снял пост возле бара. Никакого риска в этом, в принципе, не было, поскольку при заказе алкоголя приходилось пользоваться браслетом, и бар «запоминал», кто и сколько себе брал. Связываться с особистом никто из вчерашних штрафников не захотел, и эксцессов не возникло.
После обеда все четверо – выспавшийся Крупенников, как всегда собранный Харченко, серьезный Лаптев и погруженный в себя Финкельштейн – уединились в одной из дальних, никем не занятых ячеек казармы.
– Ну, что ж, товарищи офицеры… – особист загадочно улыбнулся, полез рукой под койку и неожиданно выставил на столик бутылку коньяка. – Считаю, имеем право и мы немного того, принять. Провести, так сказать, внеочередное и неформальное заседание штаба батальона. Кстати, не мешало б нам его как-нибудь и обозвать, не «бывшим же штрафным» называться.
– Назовем, Сергей, обязательно назовем, – Крупенников едва ли не впервые со дня их знакомства назвал товарища по имени. – Хоть Первый офицерский штурмовой, хоть еще как.
– А что, звучит, – согласился Харченко, распечатывая бутылку. – Ну, товарищи офицеры, давайте-ка по первой, – он разлил янтарную жидкость по небольшим пластиковым стаканчикам, которые вместе с уже нарезанным лимоном на тарелке и плиткой шоколада достал откуда-то из-за спины: видать, заранее подготовился. – Между прочим, коньячок так на минутку полувековой выдержки, небось, и не пили такого раньше?
– Можно подумать, вы пили, товарищ майор, – хмыкнул начштаба, нюхая коньяк. – Да, вроде ничего… А где ж вы такое буржуйское богатство достали-то?
– Места нужно знать, – с хитрой ухмылкой на лице уклонился тот от ответа. – Уж понятно, что не в общем баре. И почему сразу «буржуйское»? Коньяк – напиток благородный, героический, можно сказать, а значит для советского офицера – в самый раз. Ну, за победу, товарищи! И за вклад в нее нашего геройского батальона!
Выпили. Крупенников хотел было спросить, какую именно победу имел в виду особист, но передумал – какая, в принципе, разница? Победа – она всегда победа, вне зависимости от времени и поверженного противника…
После третьей, за павших товарищей, закурили, причем Харченко и тут удивил, угостив офицеров какими-то местными сигаретами, длинными и тонкими. Разминая в пальцах непривычное курево, Виталий понял, что особист уже успел наладить контакт с местными, причем явно не с каким-то рядовым лаборантом. Когда он успел это сделать, так и осталось тайной.
– А заметили, мужики, – Харченко критически оглядел наполовину скуренную сигарету и безжалостно затушил ее в приспособленном под пепельницу стаканчике. Вытащив из кармана галифе помятую пачку «Беломора», он достал привычную папиросу, продул гильзу и, смяв мундштук, сунул в рот. – Так вот, заметили, что об истории с послевоенных времен и до этих дней нам практически ничего не рассказали? Ни под гипнозом этим, ни после? Кроме разве что скудных сведений об образовании этой самой республики?
– Заметили, товарищ майор, – осторожно кивнул замполит, несмотря на отданный приказ «без чинов» продолжавший именовать особиста по званию. Непривычного к алкоголю Яшу уже слегка развезло, его обрамленные густыми, какими-то девичьими ресницами глаза маслено блестели. – А почему, как думаете?
– Думаю, есть им что скрывать, раз не рассказали, вот что думаю! – буркнул тот. – И считаю, что решить этот вопрос по-любому придется еще до того, как мы начнем занятия с личным составом. Без знания истории, понимаете ли, ни о какой политической подготовке и прочем морально-боевом духе и речи быть не может. Согласен, замполит?
– Я? А, ну, да, так точно, согласен! – делая попытку подняться, испуганно отбарабанил Финкельштейн, вызвав улыбки на лицах офицеров.
– Сиди уж. Я вот чего думаю, нужно напрямую с этим ихним Автарком поговорить. Если его запрет – спросить, почему, если гипнотизеры местные недоглядели – со всей строгостью потребовать…
– Да ладно тебе, Сергей, – примирительно махнул рукой Крупенников. – Тебя послушать, так прямо заговор какой-то обнаружился. Маурья ж прямо сказал: нам будет доступна любая информация, без каких-либо ограничений.
– Ну, это он, может, тебе, комбат, такое говорил, а мне он, извини, не докладывался, – в голосе начальника особого отдела на миг промелькнули памятные по сорок четвертому нотки, но лишь промелькнули, не больше. Не та была нынче ситуация, чтобы хоть в чем-то не доверять друг другу. Да и какие могли быть сейчас  тайны у людей, навсегда вырванных из своего времени и своей реальности?
– А коньяка больше нет? – неожиданно осведомился замполит, сделав неуклюжую попытку сменить тему. Неуклюжую, поскольку огорчиться опустевшей бутылке мог кто угодно, но уж никак не практически непьющий Яша.
Харченко цепко взглянул на него – не издевается ли? – и ответил:
– Надо будет, найдем. Так что там, майор, насчет истории, царицы наук?
– А вот прямо сейчас и узнаем! – залихватски отпарировал тот. То ли алкоголь так на него подействовал – со дня вступления в должность командира батальона Виталий, как ни странно, так ни разу и не напился с офицерами, а уж о последних семи, нет, уже восьми днях и говорить нечего, – то ли напористость особиста, но он неожиданно подошел к настенному коммуникатору и набрал знакомый код. Личный код Автарка, разумеется.
Останавливать его не стали, разве что Яша еще сильнее захлопал ресницами да Харченко недовольно нахмурился.
На вызов ответили почти сразу. На развернувшемся голоэкране появилось холеное лицо главы Эйкуменской республики – вовремя вспомнивший про особенности местных средств связи особист торопливо убрал со стола бутылку:
– Слушаю вас, согражданин Крупенников?
Былой запал, как оно обычно и бывает в подобных ситуациях, мигом угас, и Виталий, смутившись, спросил:
– Разрешите, гм, вопрос?
– Конечно, согражданин, – Маурья мягко улыбнулся. Чему-чему, а этой способности – с первых слов располагать к себе любого собеседника – его учили хорошо. Как и всех предшественников.
– Я вот насчет истории. Мы не нашли в нашей памяти никаких сведений, касающихся того, что происходило между нашим, гм, переносом и нынешним временем. Это так специально было сделано?
– Что? А, понял. Конечно, нет. Просто проведенной в капсулах недели никак не могло хватить на полный курс обучения. Мы дали вам лишь основное – науку, военные знания, социологию. История… с этим вам придется разбираться самостоятельно и в свободное время. Боюсь, на новый курс гипнообучения может просто не хватить времени.
– То есть вы дадите нам доступ к исторической информации?
– Дам… что?! – Маурья глядел на майора почти что с ужасом. – Но ведь у каждого из вас есть индбраслеты и выход во всемирную информационную сеть! Поверьте, запрашиваемые вами данные никогда не были ни засекречены, ни искажены. Пользоваться и коммуникатором, и мнемопроектором вы умеете… ведь умеете?
– Умею… – совершенно убитым голосом пробормотал Виталий, только сейчас осознав, в какую глупую ситуацию попал. – Простите, что потревожил, согражданин. Я просто еще не слишком разобрался в ваших технологиях…
– Ничего страшного, согражданин, – все с той же всепрощающей мягкостью кивнул Клаус Маурья. – Я понимаю. Удачи вам и стойкости. Поверьте, она вам понадобится…
Спросить, что именно Автарк имел в виду, комбат не успел – экран мигнул и свернулся. Крупенников тяжело опустился на койку рядом с ухмыляющимся особистом:
– Что, съел? А ларчик-то просто открывался, да? Да ладно, не журись, я и сам лажанулся по полной, даром, что такую должность занимаю, – он щедрой рукой выбулькал в стакан остатки коньяка и задвинул пустую тару под кровать. – Выпей.
– А вы?
– Ну, если командир батальона настаивает…
И Харченко, состроив потешную гримасу, снова полез под койку…

* * *

В эту ночь Крупенников что спал, что не спал. Как и трое его товарищей, впрочем. Мнемопроектор теперь виделся ему тем самым хрестоматийным «корнем зла». Простейший, с точки зрения XXIII века, прибор, способный напрямую загружать информацию в человеческий разум, за каких-то несколько часов перевернул всю его жизнь и всё его мировоззрение. Да, наблюдая происходящее вокруг себя, он понимал, что Советского Союза, в привычном ему виде, уже не существует; понимал, хоть всеми силами и старался абстрагироваться от этого страшного знания. Но он и представить не мог, насколько все страшно, глупо и… быстро закончилось тогда, в родном двадцатом столетии. Страны, которой он присягал, за которую проливал свою кровь и кровь вверенных под его командование бойцов, больше не существовало. Не существовало уже несколько веков. Более того, его страна не прожила и полувека после той великой Победы, выстраданной такими усилиями и такими жертвами! Смерть Сталина, расстрел Берии, Карибский кризис, «холодная война», Корея, Вьетнам, Афганистан, «перестройка», путч девяносто первого… ему, комбату Виталию Крупенникову, не было никакого дела до этих ставших нарицательными понятий. Он и так делал все, что мог, посылая бойцов на смерть и идя вместе с ними. Не на электронных страницах всемирного информаториума, а там, на залитых кровью, пропахших кордитом и тротилом полях сорок второго, сорок третьего, сорок четвертого! Он и сам погиб, в клочья разорванный немецким снарядом, и жив сейчас лишь благодаря непостижимым технологиям далеких потомков… которые и сами-то живы благодаря ему – и еще миллионам таких, как он. Порой безвестных и безымянных, но до самого конца, до никому не ведомой могилы, преданных Родине солдат той войны. Вот такой вот замкнутый круг…
Сначала Крупенникову захотелось застрелиться. Но не было из чего – несмотря на восстановленную в мельчайших деталях форму и амуницию, оружия им не вернули. Потом – напиться вдогонку к уже принятому с мужиками, но на сей раз чтобы в полную и абсолютную жопу, чтобы пол под койкой наутро мыть. И забыть все напрочь…
Потом – и того, и другого вместе.
Потом Крупенников пришел в себя на мокрой от пота кровати. Голова кружилась, но отнюдь не от выпитого накануне. И во рту горько было тоже вовсе не от коньяка. Это была горечь разрушенных надежд и поруганной мечты. Скрипнув зубами, Виталий заставил себя сесть и нащупать папиросы и зажигалку особиста. Стащив с головы упругий обруч мнемопроектора, он закурил. Потыкал кулаком над собой, убедившись, что Харченко куда-то ушел. «Никак тоже переживать», – отчего-то злорадно подумал комбат. Словно отозвавшись на мысленный призыв, по коридору затопали сапоги, и в простенке возник Сергей:
– Не спишь, конечно? Вот и мне того… не спится. Знаешь уже?
– Угу, – Крупенников сосредоточился на алом огоньке зажженной папиросы, крохотной далекой звезде в бескрайней тьме казарменного космоса.
– Стреляться раздумал? – саркастически осведомился Харченко, тоже закуривая. – Я вот сходил с мужиками переговорил, чтобы они тоже… успокоились. На всякий случай.
– Как же так…
– А вот так, – отрезал особист. – Может, такие, как я, стреляли мало, может, еще что, не знаю. И знать не хочу. Прошлого мы уже не изменим, и я хочу, чтобы ты это очень даже хорошо понял, майор. Потому что, если мы сейчас крокодилов не остановим, все это вообще не будет иметь никакого значения.
– Почему?
– Да потому, чудак-человек, что хоть они Союз наш и просрали, но все ж таки наши прямые потомки, вот почему! У тебя дети остались?
– Ну, да… – Крупенников вдруг ощутил жгучий стыд оттого, что даже не догадался запросить Сеть относительно собственной жены и родившегося три года назад сына.
– Расслабься, я глянул, – будто прочитав его мысли, сообщил особист. – Хороший пацан вырос, правильный, книги писал. Тоже правильные. И внуки у тебя были, и правнуки.
– Кто?! – подался вперед Крупенников. Дыхание перехватило.
– Вот победим – узнаешь, – полыхнул взглядом особист. – Извини, но я эту информацию заблокировал. Хорошая все-таки штучка этот браслет… А знаешь, почему?
– П…почему?
– А чтоб ты, майор, погибнуть в первом же бою раздумал, мать твою, вот почему!!!
– Кто они?
– Да скажу, скажу, – примирительно хлопнул его по плечу Сергей. – Но – позже. И без обид. Нам сейчас нужно наших бывших переменников на правильный лад настроить, а уж потом о себе думать. Вот когда с этим справимся, все и узнаешь. Считай это моей просьбой – сначала общественные интересы, потом – личные.
– Ладно, договорились. А что, ты и вправду можешь информацию в Сети блокировать?
– Нет, конечно, – с искренней грустью в голосе вздохнул Харченко. – Просто хотел тебя немного в чувство привести. Получилось?
– Получилось, – вынужден был признать Крупенников. – Спасибо, я понял.
– Тогда слушай, что еще скажу. Народ наш батальонный в самое ближайшее время тоже эту тему просечет, так что давай-ка сразу всё в свои руки возьмем и, так сказать, правильное направление укажем. С утра отдай приказ об обязательном ускоренном курсе изучения истории, до обеда они как раз успеют, заодно проверь, все ли умеют мнемопроектором пользоваться. Не лично, конечно, ротных со взводными напряги. А после обеда мы по горячим следам партсобрание проведем…
– Чего проведем?! – заморгал Крупенников.
– Собрание. Партийное, – отчеканил особист. – А ты как думал? Большевики мы или кто? А то сколько дней тут, а все никак не соберемся. И уж там потихонечку все эти вопросы обсудим. Заодно и настроение личного состава понаблюдаем. Может, даже так – нарочно не станем вопрос об истории на повестку выносить, поглядим, как народ отреагирует. Согласен?
– Да, согласен, согласен, главное, чтоб Яшка рогом не уперся. Наверное, ты прав, так и нужно. А то вдруг и в самом деле думать начнут… в неверном направлении. Выпить есть?
– С сегодняшнего дня – сухой закон, – предупредил собеседник, доставая фляжку. – Извини, коньяк выпили, только водка осталась. Да, кстати, имей в виду, автобар я заблокировал. На этот раз не шучу, правда. Так что, давай по маленькой – и спать, тут до утра всего ничего осталось…

* * *

Разбудил Виталия, естественно, Харченко. Несмотря на вчерашнюю пьянку и наполненную не самыми приятными открытиями ночь, особист был, как обычно, собран и подтянут. Как ему удавалось при его комплекции всегда выглядеть подобным образом, Крупенников так и не сумел понять. В одной руке тот держал контейнер с завтраком, в другой – пластиковую кружку кофе.
– Доброе утро, товарищ комбат. Выспались?
– Издеваешься?
– Просто констатирую несбывшийся факт, – важно сообщил особист, аккуратно ставя завтрак на столик. – Давай, Виталий, шамай. Не каждый день тебе представитель особого отдела жратву в постель приносит, что той мадаме из буржуйских фильмов, – довольный шуткой, Харченко заржал. – Короче, комбат, ешь давай, а потом на построение. Через двадцать пять минут – как штык. Там и объявишь, о чем мы вчера говорили. Не забыл, надеюсь?
– Забудешь тут…
– Вот и ладушки. А я пока пойду Финкельштейна накручу, чтобы тоже готовым был.
– Слушай… – протянул Крупенников, отрываясь от созерцания аппетитно пахнущего контейнера. – Так ведь наши бойцы в партии-то не восстановлены?
– А вот об этом с замполитом поговорим, после построения. Ему всяко виднее. Ешь, майор, дела у меня…
Какие такие дела могут быть у Харченко, пробывшего в этом времени не больше остальных, комбат спрашивать, конечно, не стал. Какой смысл, все равно не ответит. Вон, и коньяк давеча достал, и сигареты… откуда, спрашивается? Хитрый он хохол, ох, хитрый! Хотя, конечно, правильный мужик. Однозначно.
Ухмыльнувшись, Виталий с аппетитом принялся за еду.

– Товарищи офицеры? – кашлянул заглянувший в «загородку» Финкельштейн.
– А, явился? – буркнул Харченко. – Что так долго? Через Северный полюс на собаках добирался?
– Так…
– Ладно, шучу. Ты подготовился?
– Подготовиться-то подготовился, товарищ майор, да вот только…
– Что только?
– Да ваше предложение относительно процедуры восстановления. Сложно как-то получается.
– Погоди, Яш, давай разберемся. Ведь они же в партии не восстановлены, так? – ответил Харченко.
– Так и восстановим, товарищ майор! Судимости же сняты, а на правах парторга…
– Яша, не суетись. Сядь лучше.
Финкельштейн послушно сел на подвинутый ему стул.
– Судимости у них сняты по факту. Но формальности тоже соблюсти надо. А кому их соблюдать? Прокурора у нас нет.
– В третьей роте есть. Бывший осужденный военюрист, Белогубов, кажется, – спокойно ответил замполит, пожав плечами.
– А с него самого кто судимость снимет?
– Мы и снимем. Вы будете председателем трибунала, товарищ комбат и я – заседателями.
– Не по закону, Яша. Прокурор требуется.
– Да к чему эти формальности? – не выдержал прислушивающийся к разговору Крупенников. Честно говоря, он вообще не понимал, зачем особист развел такую бюрократию – ведь сам же предложил накануне партсобрание провести? – Оформим бумаги с печатью батальона – и всех дел.
– Не прав ты, майор, – повернулся к комбату Харченко. – Дело не в бумажке. Дело в человеке. Если он не поверит этой бумажке, то и смысла ее портить нет. Поскольку цена ей будет – только что в туалет сходить да подтереться. А вот чтобы он поверил, нужно все правильно сделать, понимаешь?
– Можно подумать, мы правильно сделали, когда мужикам погоны и ордена вернули, – не выдержал комбат.
– А что, если у местных прокурора попросить? – перебил начинавшийся спор замполит.
– Откуда он у них? – махнул рукой особист. – У них все не как у людей, ни адвокатов тебе, ни прокуроров. Электронная система.
– Тогда остается Яшин вариант. Формируем трибунал, освобождаем Белогубова, а там пусть он сам бумаги готовит. Займется полезным делом по своей специальности, – решил комбат. – Не в бой же его посылать.
– Налицо вопиющее нарушение советской законности, – делано вздохнул Харченко, пряча ухмылку. – Но делать нечего. Зови сюда своего прокурора…
Через полчаса беседы с Харченко и комбатом воодушевленный Белогубов уже радостно тащил в свою «комнату» пару пачек стребованной с местных бумаги. Не совсем такой, к какой он привык, конечно, поскольку древесина для производства писчих принадлежностей не использовалась уже лет двести, но уж какая была. Необходимо было написать нужные протоколы и оформить справки о снятии судимости. Печати военной прокуратуры и батальона заказали в секретариате Автарка. Там хоть и подивились требованию предков, но просьбу выполнили. Поскольку, как выяснилось, имели распоряжение самого Маурьи – выполнять все, что они попросят.
Бойцы батальона еще на утреннем построении были оповещены, что перед ужином и очередным киносеансом состоится открытое партийное собрание. Явка обязательна всем. Даже беспартийным.
– Считайте, что это приказ, – железным голосом подытожил комбат, завершая построение. Приказ был понят и исполнен. И сразу после ужина в зале, уже привычно называемом клубом, собрался весь батальон.
Начал, на правах парторга, Яша Финкельштейн.
– Товарищи! Разрешите открыть первое партийное собрание нашего батальона. Оно, конечно, не первое за время существования самого батальона, но первое, на которое приглашены все бойцы. Ну, и первое в этом времени, конечно.
– Разрешаем, замполит! – со смешком выкрикнул кто-то из зала.
– На повестке дня у нас три вопроса. Первый – о работе трибунала под руководством военного прокурора батальона подполковника Белогубова. Докладчик – военюрист подполковник Белогубов.
В зале воцарилась мертвая тишина. Не ожидали…
– Вопрос второй, о восстановлении в рядах Всесоюзной коммунистической партии большевиков офицеров нашего батальона. Докладчик…
Такой взрыв восторга мог бы, пожалуй, и окна вынести почище немецкого гаубичного фугаса калибра как минимум сто пять мэмэ. Люди соскочили с мест, яростно аплодируя. Некоторые начали свистеть, кто-то даже залез на кресло, вдохновенно крича: «Ура, товарищи! Да ура же!» А потом как-то стихийно начали петь «Интернационал». Как водится, начал один, а через несколько секунд его услышали и поддержали. И мощная мелодия гимна сотрясла здание, словно пытаясь вырваться наружу:

Это есть наш последний
И решительный бой.
С «Интернационалом»
Воспрянет род людской!

После гимна замполит долго не мог успокоить радостных людей. И это было вполне понятно. Но… Крупенников, узнавший ночью грядущую историю своей страны, так и не смог понять, что же такое случилось с коммунистами там, в будущем? Почему, а самое главное, зачем  они предали, а потом и вовсе разворовали и разрушили свою Родину? В его время быть коммунистом означало быть первым. И это было не благо, не привилегия, вовсе нет. Наоборот, единственным правом, которое давал партбилет, было право первым идти в смертоубийственную атаку, все остальное казалось шелухой. И для этих людей, радостно обнимавших друг друга со слезами на глазах, восстановление в партии означало тоже только одно. Их простили. Им снова поверили . А как можно им не верить? Вон тот паренек в погонах старшего лейтенанта ВВС – как он дрался тогда в немецких окопах? Это, кажется, именно он прикрыл комбата от очереди прыгнувшего в траншею эсэсовца. И если бы не потомки, лежать бы ему, завернутому в плащ-палатку, сейчас в сырой земле.
Так разве он не заслужил право называться коммунистом?!..
– Вопрос третий, товарищи! Товарищи, успокойтесь! Вопрос третий. Да товарищи же!
Яша безуспешно пытался перекричать толпу.
На помощь ему неожиданно пришел Харченко. Он грузно поднялся со своего места, спокойно вытер потное лицо платочком. Оглядел нестройные ряды сдвинутых кресел. И неожиданно рявкнул:
– Смирно!
Зал замер. Воинская дисциплина в считаные секунды поборола эмоции.
– Товарищи… хулиганы, дебоширы и тунеядцы!
Крупенников похолодел от слов особиста. Чего-чего, а подобного он от Харченко уж никак не ожидал. Но еще больше он обомлел, когда офицеры вместо возмущения дружно захохотали. Даже вечно невозмутимый Лаптев – и тот понимающе заулыбался.
– Разнарядки на ликеро-водочный завод нет и не будет…
– А жаль! – крикнул озорной старлей-летчик.
– …пока не дослушаем товарища Финкельштейна.
Зал снова дружно гоготнул, но послушно и шумно расселся по местам.
Харченко опустился в кресло рядом с комбатом.
– Ты это чего сейчас сказал? – шепнул особисту так и не поборовший оторопь Крупенников.
Тот лишь грустно покачал головой в ответ:
– Я тебя, комбат, таки насильно заставлю вместе с батальоном кино смотреть. Цитата это была. Из фильмы одной. Лаптев, что у нас сегодня по плану после собрания?
– «Джентльмены удачи» вроде. Сами же план утверждали, – ответил улыбающийся начштаба.
– Вот! Хорошее кино. Правильное. Сегодня пойдешь смотреть, понял?
– Ты что, заранее их просматриваешь, что ли? – удивился Крупенников.
– А как же. Работа у меня такая, если еще не понял. Военную цензуру пока никто, к счастью, не отменял. Ну, полностью не удается, так я наловчился мнемопроектором пользо…
– Командиры, вы это… потише. На вас бойцы смотрят, – негромко ругнулся начштаба.
А Яша тем временем продолжал:
– Вопрос третий, товарищи. О международной политической обстановке и нашем с вами положении. Докладчик – командир батальона майор Крупенников. Прошу членов ячейки батальона проголосовать. У тех, кто пока не получил партийные билеты, право только совещательного голоса. Простите, но такова процедура. Кто «за»? Прошу голосовать. Против? Воздержался? Принято едино…
– Постой, замполит! – поднялся какой-то капитан, маленький и смуглый, со значками танковых войск на петлицах. – Есть предложение. Хотелось бы обсудить еще вопрос о нашем прошлом.
– А что тут обсуждать?! – сделал вид, что не понял, Финкельштейн (этот вариант они обсудили еще до начала заседания – самим вопрос об истории не поднимать, дождаться «инициативы снизу»). – Все уже и так известно, нас сюда потомки перебросили…
– Да я не о нас, я о стране нашей. Мы, хоть и преступники бывшие, а понятие какое-никакое имеем. Весь день с мужиками языками чешем, а разобраться все равно не можем, как такое со страной получилось-то? Ты уж сформулируй там в повестке…
– Хорошо, вопрос четвертый, – с непонятной непосвященным готовностью кивнул замполит. – Историческое развитие нашей Советской родины после одна тысяча девятьсот сорок пятого года. Кто «за»? Прошу поднять руки всех без исключения.
Проголосовали единогласно. А Харченко, держа руку вытянутой, шепнул комбату:
– Ну, все, кина не будет…
И оказался прав.
Если первый вопрос не занял много времени – прокурора просто представили батальону, и он потряс заготовленными бланками, пообещав в кратчайшие сроки рассмотреть дела каждого из бывших переменников. После чего уселся за столиком в дальнем углу и начал шлепать печатями и расписываться в справках, то вот по второму решилось сложнее.
Неожиданно слова попросил старшина из автобата, один из водителей, случайно попавших под обстрел на лесной дороге. За прошедшие дни они уже успели сдружиться с ездовыми батареи Помогайло, что, впрочем, было вполне понятным. Рядовой состав непроизвольно сторонился офицеров, которых внезапно оказалось так много, что шоферы и батарейцы откровенно терялись среди звезд и орденов.
Старшина вышел к импровизированной трибуне, представлявшей собой просто установленный на возвышении стол, задрапированный материей, и замер рядом, неловко теребя снятую пилотку. Потом, смущаясь, начал:
– Я выступать не привык. Говорить оно, вишь, дело не нашенское, мы больше руками. Но вот товарищи поручили. Так я это… Мы там беспартейные все. Так что решили тоже заявления написать. Вы, товарищи офицеры, не сумлевайтеся. Мы, хотя особо грамоте не обучены, но не подведем, ежели чо.
Потом еще немного помялся и неловко кивнул:
– Да, не сумлевайтеся. Не подведем.
– А мы и не сомневаемся, товарищ старшина, – сказал замполит. – Однако необходимо поручительство коммуниста или кандидата в партию…
– Я поручусь, – встал капитан Помогайло. – Мои люди. Кому ж как не мне ручаться?
Харченко и Крупенников переглянулись. Артиллерист как-то совершенно выпал из их поля зрения в последние дни. Упущение. Собственно говоря, капитана надо бы ввести в командующий состав батальона, но с другой стороны…
– Какова причина вступления в партию? – спросил Финкельштейн.
– Дак, что мы, рыжие, что ли? – внезапно обиделся шофер. – Тута, мы так поняли, коммунистов, окромя вас, больше и нету. Стал быть, надо вместе держаться. Вот так! – и старшина показал здоровенный крепко сжатый волосатый кулак. Потом вдруг испугался своего жеста и торопливо спрятал руки за спину.
– Кхм… – кашлянул Харченко.
А ведь эта мысль ни разу и в голову никому не приходила. Они тут и в самом деле единственные большевики на всю Эйкумену. И, следовательно…
– Предлагаю еще один пункт в повестку, – встал особист, одергивая гимнастерку. – Избрание секретаря коммунистической партии большевиков Эйкуменской республики.
Зал зашумел.
Мысль показалась крамольной, особенно из уст смершевца. Никого другого, кроме Сталина, и помыслить было невозможно во главе коммунистов. Каким образом недобитый троцкист Хрущев стал во главе партии, всем, изучившим за этот день будущую историю СССР, было непонятно. Нет, как этот лысый кукурузник пролез на вершины власти, понятно, конечно, – интриган тот еще. Непонятно, почему его не шлепнули на том же ХХ съезде, когда он нес ахинею с высокой трибуны? Именно поэтому предложение Харченко отвергли. Признаться, он удивился, но сел, не сказав ни слова. Дабы пресечь дальнейшие разногласия, единогласно постановили оставить парторганизацию батальона как ячейку именно той, старой ВКП(б).
Желание водителей и ездовых решили удовлетворить. Вместе так вместе.
– По третьему вопросу выступит командир нашего батальона майор Крупенников Виталий Александрович, – почти торжественно произнес Яша и сел. Собственно говоря, в первой части доклада майор ничего нового о «международном положении» и не сказал. Ящеры, война, потомки. Новое прозвучало ближе к концу:
– Судя по имеющимся на настоящий момент разведданным, разрозненным и практическим ничем не подтвержденным, противник не обладает военно-космическим флотом. Как, впрочем, и мы. Все использованные им пространственные корабли выполняли роль десантных судов, так что космические схватки нам, вероятно, не грозят. Воевать будем на поверхности планет. В то же время есть сведения о наличии на их борту мощного оружия орбитального удара, способного поражать крупные площадные объекты, например, города. Но это, насколько можно судить, единичные случаи. В основном ящеры стараются захватывать жилые и промышленные объекты неповрежденными или с минимальными разрушениями. Население захваченных планет большей частью уничтожается сразу, частью – после помещения во временные концентрационные лагеря. Большего мы, увы, не знаем. Это ясно?
– Чего ж тут не понять, тащ майор? – выкрикнули из зала. – Обычные нацисты – хозяев в расход, а добром сами пользуются. Мы такое сплошь и рядом видели. Верно замполит говорил, фашисты, они и в Космосе фашисты!
– Продолжаю. Вернее, резюмирую: с разведкой у нас полная и абсолютная задница. Без точных данных о противнике, его вооружении и способах ведения боевых действий мы ничего сделать не сможем. Разведданные нам не просто нужны, а нужны, как воздух и пища. Или даже больше. А поскольку времени у нас немного, придется провести, так сказать, разведку боем, послав на несколько захваченных планет мобильные разведгруппы. Средства доставки у нас есть, это малые спасательные корабли и рейдеры дальнего космопоиска, координаты порабощенных миров тоже известны. К завтрашнему вечеру местные инженеры обещали дать ответ, возможно ли будет хоть как-то вооружить эти корабли. Формирование групп и тренировки начнем завтра с утра, необходимое снаряжение и оружие уже затребовано и отправлено к нам, инструкции по пользованию и ТТХ изучите самостоятельно в электронном виде, – Крупенников перевел дыхание.
– Ну и последнее: с завтрашнего же дня мы начинаем военное обучение местных добровольцев по максимально сокращенной программе. «Основы стратегического планирования», «Действия батальона в условиях активной обороны», «Действия батальона в условиях наступления», «Снабжение и логистика в условиях боевых действий», «Основы социалистической законности в воинских частях». Так, товарищ Белогубов?
– Что, простите? – поднял голову от своих бумаг прокурор.
– Да ничего, Валерий Иванович. Вы пока пишите, а вопросы мы обсудим на заседании преподавательского состава. Вопрос тут вот в чем, товарищи коммунисты: необходимо ли нам проводить занятия по историческому и диалектическому материализму?
Офицеры опять зашумели. Политпросвещение – штука, конечно, хорошая. Но вот нужно ли это именно в сложившейся ситуации? И применительно к нынешним реалиям? Действительно, вопрос. Поскольку времени и так мало, и стоит ли тратить его еще и на это? С другой стороны, добровольцам из местных необходимо, хотя бы в общих чертах, объяснить разницу между справедливой и захватнической войнами. Да и вообще, вопросы политической пропаганды маловажными не бывают. Боец должен идти в бой, понимая, за что и по какой причине он это делает. Ибо сознательность – это основа основ. Если боец не понимает, за что воюет, он может и штык в землю воткнуть, и в плен сбежать.
– А они что, не понимают, что им грозит? Что это не просто война, а война на полное уничтожение всей человеческой расы? – выкрикнул кто-то из лейтенантов.
– Не знаю, товарищи. В том-то и дело, что не знаю. Поэтому и вынес решение вопроса на партийное собрание, а не на совещание штаба, – честно признался Крупенников.
Этот вопрос решили обсудить в ротных и взводных ячейках, а потом снова собраться и решить его окончательно.
– И, к слову, о ячейках, – продолжил комбат. – Снова к вам обращаюсь не как к офицерам, не как к бойцам переменного состава, а именно как к коммунистам. Многие из вас равны мне по званию. Некоторые даже выше. Я уже не говорю о командирах взводов. Например, в 3-м взводе 4-й роты вообще сложилась неожиданная ситуация – тремя подполковниками, одним полковником, четырьмя майорами и семью капитанами командует младший лейтенант. И мне бы хотелось выяснить вопрос воинской дисциплины именно на уровне коммунистическом, а не на уставном. Мне бы хотелось, чтобы дисциплина осталась на том уровне, на каком была. Но еще больше мне хочется услышать ваше мнение.
И опять комбат удивился.
Обсуждения не получилось.
Прервав шум в зале, встал неожиданно прокурор-полковник Белогубов:
– Товарищи! Я человек пожилой, успел еще на Гражданской повоевать. И я тут не один такой.
Еще трое таких же седовласых, с Боевыми Красными Знаменами и медалями «ХХ лет РККА», согласно кивнули.
– Так вот… Бывало, мы сталкивались с деникинскими офицерскими батальонами. Крепко они дрались, ничего не скажу, немцы им и в подметки не годятся. Вцеплялись в нас, как овчарки. Впрочем, мы им не уступали.
Военпрокурор привык говорить четкими, рублеными фразами. Пригладив седой ежик на голове, он продолжил:
– Удивило меня тогда вот что. В атаку они шли все. Все! И штабс-капитаны, и даже полковники. Ну и прочие корнеты. А чем мы хуже? Да ничем. За нами, между прочим, передовая идеология и огромный военный опыт. Лично я ничего страшного в том, что буду подчиняться товарищу майору, как командиру батальона, не вижу. Невзирая на то, что у меня звезд больше. И товарищу ротному подчинюсь. А взводному – тем более. Так что, думаю, вопросов в этом нет, товарищ майор, – повернулся он к командиру батальона. – Приказы будем выполнять.
Если и были несогласные с позицией прокурора, то они себя ничем не проявили, как ни старался углядеть нечто подобное Харченко.
Проголосовали снова единогласно.
Как Крупенников и думал, последний вопрос – о послевоенной судьбе СССР – обсуждали очень долго. В зале уже начали курить, и кондиционеры не справлялись с сизым папиросным, а то и откровенно махорочным дымом. Дебаты с первых же минут шли на повышенных тонах. Кто-то во всем винил того же Хрущева, кто-то считал, что Союз развалился исключительно из-за предательства «перестроечников» и участия западных разведок.
Спор внезапно разрешил тот самый старшина. Он снова вышел к президиуму и, волнуясь, заговорил:
– Вы, товарищи офицеры, только не ругайтеся, больно нехорошо это. Только вот я вам что скажу. У нас в автобате политрук был. Ну, то есть замполит по-нынешнему. Мы, когда к границам Германии-то подъехали, он, значит, нам и сказал. Вы, говорит, ребята особо там не насильничайте. Оно, мол, конечно, все понятно – у кого хату сожгли, у кого-то жинку или дочку в Германию проклятущую угнали. А тока все одно, не насильничайте немаков. Они, вить, тожа люди. А один из наших, тута его нет, в ответ: что ж ты, замполит, мне по ушам чешешь? Какие ж они люди-то? Сам же все видал!
Ну, замполит ему и говорит: так бабы-то с дитями германскими тут при чем? Ни при чем они! Всяко вроде прав замполит. А Микитка ему – что ж ты, товарищ замполит, в сорок первом мне талдычил о восстании пролетарском в Германии, а потом о том, что, мол, увидел немца – убей? А сейчас, значит, бабенку немецкую с дитем пожалеть надо? Как же так?
А замполит ему и отвечает: ты, грит, Микитка, умен в моторе, вот там и ковыряйся. А линию партии – блюди, грит, и исполняй без рассуждений. А иначе, мол, сам знаешь, кудой попасть можно. Так вот я что имею сказать, да к чему веду? Нас не больно-то допускали до рассуждений всяких. Сами там наверху понарешают, а нам кудыть? А нам тудыть, куда укажут. И балакать не моги. Вот оно, видать, всем и поднадоело. Ведь пошто Колчака победили? Потому как Ленина выбрали и за ним пошли. А вот пришло время, и не выбрали сыны да внуки наши капээсэсу – и кончился СССР. Больно уж там наверху завралися все. Зажирели. Красиво жить позахотели. Вот и плюнули сыны на всех. И верно, скажу вам, сделали! Пока товарищ Сталин был, мы ему верили. За Хрущева не скажу, не знам мы его. Кто уж кого там предал…
Старшина громко и горестно вздохнул и продолжил:
– Думаете, по мне колхозы не проехались? Еще как проехались. Ажно жить не хотелось. Но ить надо было? Надо. Поняли мы? Поняли. Пересилили себя. А потом чо надо стало? Да ничо не надо. Пожрать хотелось пожирнее да пожить красивше. Вот и вся правда. Звиняйте, что сумбуром сказал. Не приучены мы речи говорить.
– А в коммунисты все равно решил идти? – негромко и как-то даже смущенно спросил водителя особист.
– Решил, – твердо ответил старшина и погладил усы. А затем погладил свою единственную «отважную» медаль: – Ежели я сейчас в коммунисты не пойду, кто ж, окромя меня, страну-то защитит?
– Да какую страну-то? – выкрикнули из толпы.
– Советскую. Вот войну закончим, и попрошусь я домой вернуться. В сорок четвертый. Мне тут делать неча будет. А там жена осталася с дитятами. Вернусь и буду их по-правильному воспитывать. Чтобы снова такого непотребства с историей не вышло. Еще раз звиняйте.
И старшина, громко топая до блеска начищенными сапогами, пошел на свое место.
Слова его ошеломили батальон. В буквальном смысле ошеломили. Во-первых, этой резкой сермяжной правдой о причинах развала коммунистической идеологии. О зажиревших и зажравшихся к концу ХХ века бонзах из партийной элиты. А во-вторых? На самом деле, а почему бы и не вернуться потом в сорок четвертый? Смогли выдернуть оттуда, значит, смогут и туда вернуть! Будущее будущим, а домой-то хочется. Да и на Берлин поверженный поглядеть охота, и после войны будет, чем заняться…
С партсобрания офицеры расходились более чем задумчивыми.
– Обговорить надо с Автарком этот вопрос, – сказал Крупенников, укладываясь в койку.
– Вот и обговори, – зевнул Харченко, шумно ворочаясь на своем втором этаже. Оптимизма в его голосе отчего-то не было. Похоже, особист что-то знал, но делиться оным знанием не собирался.
– А ты?
– А мое дело маленькое, комбат. Как решили на собрании, так и будет. Ты у нас и царь, и бог, и герой. Свет выключать?
– Выключай, – продолжать разговор Виталию не хотелось. Устал. Впрочем, нет, даже не устал, а откровенно вымотался. Морально, не физически. Тяжелый день. И еще более тяжелая прошлая ночь.
Крупенников натянул на голову обруч мнемопроектора, включил комм и запустил музыку, мысленно заказав среди бардовской песни случайный выбор. Выпал некий Леонид Сергеев. Отлично, будем засыпать под Сергеева… Виталий закрыл глаза и расслабился, дожидаясь начала ментальной передачи.
«А все-таки мысль у этого старшины здравая была, ох, и здравая. Раньше за такую сразу б по «пятьдесят восьмой» пошел, а то и «вышак» бы обломился, а сейчас? А сейчас думать надо и с мужиками посоветоваться. Ладно, спать, завтра провентилируем вопрос…»
Он уже почти заснул, когда строчка из песни барда раскаленным снарядным осколком из прошлого царапнула по нервам, едва не заставив подскочить на кровати:
«И тут старшой Крупенников… Говорит мне тоненько… Чтоб я принял смертушку за честной народ…» 
Подаренные особистом папиросы закончились еще вчера.
Пришлось всю ночь курить мерзкие безникотиновые сигареты потомков.
Заснул комбат, как и накануне, лишь на рассвете…

Глава 9

Земля, 2297 год 
Наконец им привезли долгожданные технику и оружие. Привезли не на грузовых гравилетах (воздушное слово «флаер» нравилось Крупенникову куда больше, однако он знал, что правильно этот вид транспорта называется именно гравилетом), а на многоосных приземистых тягачах, размалеванных трехцветным камуфляжем. Судя по солидному слою пыли, покрывшему могучие машины, ехали они издалека. Впрочем, где именно расположены ближайшие склады стратегического резерва, Крупенников все одно не знал.
Два тягача тащили за собой десятиметровые контейнеры с полустершимися трафаретными надписями «собств…ть мини…а обор… Эйкум… блики » на бортах. Еще три – буксировали прицепы с задрапированными маскировочными сетями боевыми машинами.
Именно последние и вызвали наибольший ажиотаж среди личного состава: размерами гусеничные машины вполне соответствовали привычным танкам, но вот тонкие дула спаренных пушек как-то никого не впечатлили. И даже вызвали смешки: вот, мол, будущане-потомки дают, на ходовую среднего танка какой-то, понимаешь, германский зенитный «Эрликон» впихнули! О том, что эти «пушечки» были гиперзвуковыми, способными разгонять снаряд с вольфрамовым сердечником так, что он прошивал стомиллиметровую броню, им еще предстояло узнать. Как и о том, что толкать снаряд будет вовсе не сила пороховых газов, а электромагнитное поле.
Негромко журча моторами, явно не карбюраторными и не дизелями, танки сползли с платформ и, безжалостно исцарапав траками пластиковое покрытие двора, замерли перед зданием казармы. Доставившие их инструкторы с опаской поглядывали на окруживших машины бойцов, громко обменивающихся мнениями относительно доставленной техники. Особенно активничали, понятное дело, танкисты, чуть ли не ощупывающие каждый трак и каждый сантиметр брони. На самом деле, ничего особо уникального в них не было. Во-первых, это были вовсе никакие не танки, а боевые многофункциональные машины, дальние потомки земных БМП из ХХ столетия. Во-вторых, концепция основного боевого танка претерпела радикальные изменения еще в прошлом веке, после создания первого наземного гравиатора. И последние созданные перед Объединением танки уже не передвигались на гусеницах, а в прямом смысле парили над поверхностью грунта. Правда, невысоко – объем моторного отделения не позволял установить достаточно мощный двигатель, способный поднять сорокатонную машину более чем на полтора метра.
Однако появление именно гусеничных машин вовсе не было случайностью: именно эти, раритетные, по сути, образцы и заказал Крупенников после разговора с командирами рот и с танкистами из батальона. Первые вынашивали идею классической обкатки молодняка танками, вторые просто хотели познакомиться с более-менее привычной техникой, поскольку с трудом представляли себе «летающие танки».
Со стрелковым оружием вышло проще: запечатанные герметичные боксы с непонятными индексами на боках просто перегрузили на кибертележки и часа за два перевезли в здание казармы, в специально подготовленное помещение, отведенное под оружейный склад, сдав под ответственность выставленных комбатом часовых. Вскрыли контейнеры только после отбоя, в присутствии всех четверых отцов-командиров, комрот и двоих случайно оказавшихся в составе батальона оружейников.
«Стрелковки» оказалось не столь и много – не по количеству, конечно, а по ассортименту. Огнестрел вообще представляли всего лишь два образца – безгильзовая штурмовая винтовка «G-55» образца 2089 года и единый пулемет «М-578» калибра 7,62-мм. Все остальное, созданное уже в XXII веке, относилось к энергетическому и комбинированному оружию, плазменному или электромагнитному. С десяток контейнеров заполняли более мощные образцы – крупнокалиберные ЭМ-пулеметы, ротные плазмоганы и индивидуальные средства поражения бронированной или летающей техники, аналоги знакомых офицерам на примере «Панцерфауста» противотанковых гранатометов и еще неведомых ПЗРК.
Еще раз оглядев бесконечные штабеля еще не вскрытых контейнеров, комбат распорядился разыскать среди личного состава нескольких грамотных интендантов (в том, что подобные найдутся, он нисколько не сомневался: приворовывали в армии, что воюющей, что гражданского времени, всегда, а виновники, соответственно, неминуемо оказывались в штрафбате) и провести инвентаризацию, составив к утру списки полученного оружия с кратким описанием. Работа им предстояла совершенно каторжная, однако Крупенникова это не волновало. Захотят – справятся. Тем более, кое-какие сопроводительные электронные документы все-таки имелись, переданные персоналом складов за несколько часов до прибытия транспорта с оружием.

Наутро комбат с головой закопался в бумаги. Образно, конечно, говоря, закопался: выданные Белогубовым справки о снятии судимости были, пожалуй, последним эпизодом использования бумаги, пусть даже и сделанной не из древесины, а пластиковой, в штабе батальона. Отныне все делопроизводство предполагалось вести привычным для двадцать третьего столетия способом, то есть электронным. Ну, а что поделаешь? В чужой монастырь со своим уставом, как известно… Да и действительно удобно, честно говоря! Огромные, по его меркам, объемы информации всегда под рукой, да и затребовать (и получить) необходимые сведения можно, что называется, не сходя с места и за считаные секунды. Высокие технологии, блин!
Прихлебывая крепкий чай и закусывая его бутербродами с искусственной, но удивительно вкусной сырокопченой колбасой, он «перелистывал» страницу за страницей на своем электронном блокноте. Плазменные и электромагнитные винтовки, штурмовые гранаты объемно-детонирующего действия, безгильзовое нарезное оружие, ручные противотанковые и противовоздушные комплексы… Блин! Все одно, пока лично в руках не подержишь – бесполезно размышлять на тему эффективности! А ведь еще личный состав обучать… Там, в прошлом, и СВТ не все в должной мере освоили, сколько косяков было, что уж говорить про оружие, отстоящее от привычного времени на сотни лет?! Нет, конечно, гипнообучение, все дела – и все же, все же…
Четверо проворовавшихся в прошлом интендантов – тут Крупенников угадал – систематизировали складское имущество всю ночь и начало утра. На совесть, надо сказать, систематизировали. Вот и пора провести инспекцию, хоть в руках подержать. Да и на полигоне, выделенном им в полукилометре от казармы, отстрелять. Честно говоря, хочется понять, на что вся эта «будущанская» высокотехнологичная машинерия способна.
И только Крупенников отодвинул кресло, в кабинет заглянул его новый ординарец, по неведомой прихоти судьбы тоже носящий фамилию Иванов:
– Товарищ майор, там это… Того…
– Чаво-таво? Говори нормально.
Иванов понизил голос и полушепотом сказал:
– Товарищ майор, там до вас поп пришел.
– Какой еще поп? – не понял Крупенников.
– Самый натуральный. Ряса, бородища и крест на пузе. И кудрявый.
– Кудрявый поп?
– Ага. Говорит, с начальством местным видеться желает. А зачем – не говорит.
– Гм… – кашлянул комбат и с тоской посмотрел в окно. Там, на залитом утренним одесским солнцем поле его офицеры обучали новобранцев футболу. Хорошая игра. Правильная. Приучает к индивидуальным действиям в составе отделения. Командир отделения – вратарь, боевое прикрытие – защитники, группа огневой поддержки – полузащитники, штурмовая группа – нападающие. Крупенников и сам соскучился по мячу. Доводилось до войны попинать, да…
– Товарищ комбат, что с попом-то?
– Давай своего кудрявого.
– Он не мой, – нагло буркнул ординарец и исчез, не услышав ответной фразы комбата. Совсем, понимаешь, распустились! Ну да ничего, гайки-то прикрутить никогда не поздно…
Ходил Иванов недолго. Крупенников едва успел пробежать глазами еще пару файлов. Вот ведь, компьютеризация эта натурально во все стороны жизни проникла! А ведь когда-то…
– Разрешите! – густой бас заставил Виталия поднять голову.
Комбат кивнул, с любопытством разглядывая вошедшего в небольшой кабинет (не все же в спальной каморке батальонные дела вершить! Вот и стребовал каждому по кабинету – себе, Харченко, начштаба и замполиту, разумеется) – священника. Действительно, обычный такой поп – борода, потрепанная ряса, за спиной – небольшой рюкзачок, долгогривые кудри. Ну и золотой крест на груди. Или позолоченный?
– Отец Евгений, – представился тот и без приглашения уселся в стоящее у стены кресло, перед тем сняв рюкзак.
– Майор Крупенников, – в тон ответил комбат, в голове которого вдруг завертелось старорежимное «чем могу служить?»
– А по имени-отчеству?
– Виталий Александрович. Но лучше – товарищ майор. Вы, простите, с какой целью меня отвлекаете?
Крупенников намеренно решил дистанцироваться от непрошеного посетителя званием и расстановкой соответствующих акцентов.
– Послан к вам Патриархией в качестве военного батюшки, – ошарашил в ответ отец Евгений.
– К… кого? – заикнувшись, переспросил Крупенников.
– В качестве военного священника. В целях духовного окормления воинов, идущих на бой смертный ради други своя.
Услышав сказанное, комбат аж головой потряс. Какой еще батальонный батюшка? Ему только «опиума для народа» не хватало для полноты картины.
– Вы, конечно, товарищ… Как фамилия?
– Смирнов моя фамилия. Но предпочел бы привычное – отец Евгений.
– Вы, товарищ Смирнов, это…
Поп внимательно слушал, разглядывая комбата светлыми глазами. Крупенников же справился с недоумением и продолжил:
– Во-первых, никакого батюшки, то есть попа, мы не просили!
– Это инициатива не государства, а нашей православной церкви.
– Ваши проблемы, – отмахнулся Крупенников. – Во-вторых, мой батальон состоит из коммунистов, если вы слышали о таких. А наша партийная сознательность не допускает существования Бога и тем более веры в него.
– Атеисты? – вполне даже доброжелательно спросил отец Евгений, внезапно улыбнувшись. – Атеисты – это хорошо. Надоели, прости, Господи, все эти либералы-язычники.
Крупенников опять ошалел.
– Кто?
– Да эти… – кивнул кудрявой головой в сторону окна поп. – Которые сейчас в футбол гоняют. Толерасты недоделанные, глаза бы их не видели.
Отец Евгений трагически вздохнул и трижды размашисто перекрестился:
– Прости, Господи, за грех осуждения.
– Ни черта не понимаю, – выдохнул майор.
– Не поминай нечистого не к месту, товарищ майор , – мягко посоветовал священник. – Тебе и так скоро ему в пасть лезть.
Бабушка, кстати, так же говорила.
– В этого мы тоже не верим, – отмахнулся комбат, но отец Евгений его перебил:
– Мы считаем, что человечество совершило глубочайшую ошибку, вторгнувшись туда, куда вторгаться было не следует. Они попытались изменить человека насильственно, а сие  недопустимо. Ибо нарушает главное. Человек попытался подменить собою Творца.
– Ну и что тут плохого? – не слишком уверенно хмыкнул Крупенников.
– Да вот то, что вы и видите вокруг себя. Посмотрите вокруг. Вы тут единственные люди, которые улыбаться умеют.
– Не понял? Так эти только и делают, что лыбятся во все свои тридцать три зуба…
– Тридцать два, – мягко поправил комбата священник.
– Это шутка была, – парировал майор.
– Это не настоящая улыбка, Виталий Александрович. Их заставили  улыбаться. Их принудительно заставили быть добрыми и хорошими, а весь смысл человеческой жизни заключается как раз в том, чтобы человек научился быть добрым и хорошим самостоятельно . Господь нас любит неправильными, но свободными.
– Я в Бога не верю, – на всякий случай напомнил комбат.
– А в Него и не надо верить. Надо верить Ему, а не в Него. Вот вы любили когда-нибудь?
Крупенников нехотя кивнул.
– Так вы верили в то, что ваша женщина существует, или в то, что она вам не изменяет?
– Вы мне мозги не пудрите, – внезапно для самого себя вспылил комбат. – Я атеист. Напоминаю!
– Это ничего не меняет, – махнул рукой священник. – Лучше быть холодным или горячим. А теплое – уста извергнут.
– Это тут к чему? – искренне не понял майор.
Священник вздохнул и начал рассказывать. Как православные и старокатолики выступили единым фронтом против вмешательства в геном и в душу человека. Как над ними смеялись. Как тонкие людские ручейки отказывались от благ цивилизации ради сохранения свободы. Как Объединенный Совет Религий запретил исповедь, ибо она «нарушала» права человека на личную тайну и «оскорбляла» другие конфессии из-за недопуска к Святому Причастию Тела и Крови Христовой инославных, еретиков и язычников. Как православные церкви и монастыри постепенно превратили в «историко-этнографические заповедники».
Крупенников понимал с пятого на десятое. В конце концов не выдержал:
– Мы-то тут при чем?
Священник засмеялся:
– Зачем вы здесь?
– Ну… Нас вытащили из прошлого…
– Я не спрашиваю, Виталий Александрович, как вы сюда попали. Я спрашиваю: зачем вы здесь?
– Война идет. И мы единственные, кто готов к этой войне, – Виталий покосился на окно. – Хотя бы немного, но готовы к войне.
– То есть вы согласны «немного готовыми» идти и воевать с исчадиями ада, совершенно не надеясь на победу?
Об этом Крупенников старался не думать. О поражении вообще нельзя думать. Нет, конечно, просчитывать нужно разные варианты. И отступление временное, и оборону против превосходящих сил противника. Но нельзя думать о том, что завтра вот того паренька убьют. С ума можно сойти от такого. А гибель любого из офицеров батальона Крупенников воспринимал именно как личное поражение.
– Мы на победу не надеемся. Мы в нее верим и готовим ее, – упрямо ответил комбат.
– Верно, – согласился отец Евгений. – Это правильно. И вы готовитесь жизни отдать за вот этих вот смешных для вас ребяток.
Священник не спросил.
Священник утвердил.
Комбат промолчал. Потому что… У них была возможность отказаться от войны. Штыки, как говорится, в землю. Но совесть не позволила. Он чувствовал ответственность перед людьми, которые не могут сами себя защитить. И, хотелось бы надеяться, не он один…
– За други своя… – печально произнес отец Евгений. – Нет высшей доблести, нежели отдать жизнь за други своя, товарищ майор. А эти вам даже не други.
Потом помолчал и добавил:
– Так кто из нас больше православный? Вы, идущий на смерть, или я, благословляющий вас на эту самую смерть? Понтием Пилатом буду, ежели умою руки и не пойду с вами.
Крупенников рывком встал и заходил по комнатке. Мозги кипели. Поп не отводил от него глаз.
– Объясните мне, почему это я должен поставить на довольствие священника в батальон, состоящий из атеистов? Почему не мусульманина или пастора какого-нибудь?
Отец Евгений пожал плечами:
– Собственно говоря, это их проблемы. Я – пришел. И это есть непреложный факт.
– Угу. А за вами другие потянутся.
– Вряд ли. Вот увидите.
– Это еще почему?
– Издалека благословят – и дело с концом. Вы же атеисты!
– А замполит у нас, между прочим, еврей!
– Нет ни эллина, ни иудея перед Богом, – пожал плечами отец Евгений.
– На все-то у вас ответ есть, – вздохнул Крупенников, садясь обратно на стул.
– Так ведь служба такая, – развел руками священник. Потом вдруг засуетился, снял, наконец, рюкзак и достал оттуда фляжку.
– Коньячок вот святые отцы послали. Монастырский. Может, по капельке?
– Сухой закон у нас, – буркнул Крупенников, мгновение поколебавшись. – И вам не рекомендую. Какой же вы священник, ежели бухать будете с утра?
– Что ж тут бухать-то? – с удивлением воззрился на литровую фляжку отец Евгений. – Между прочим, первое чудо, которое Христос по Святому Евангелию сотворил, есть чудо превращения воды в вино. На свадьбе к тому же.
– Ну, у нас тут не свадьба!
Священник со вздохом спрятал фляжку обратно.
– Будете зачислены в политический отдел. Опиум свой религиозный попрошу особенно не распространять. Обговорите с заместителем по политической части принципы агитации и пропаганды. Молитвы там свои и прочие ритуалы – не афишировать. Из оружия я выдам вам…
– «Парабеллум»? – усмехнулся отец Евгений.
Крупенников онемел. Поп, оказывается, знал…
– Это цитата, товарищ майор. Только оружие мне не нужно. Нельзя мне оружие. Ибо буду извергнут из сана.
– А еще ругали этих… либерастов, – вспомнил комбат смешное слово, недавно прозвучавшее из уст батюшки.
– Попрошу, – поднял палец отец Евгений, – меня не оскорблять! Правила у нас такие. Священник не имеет права проливать кровь. Даже змеиную. Устав, так сказать.
– И чем же вы от ЭТИХ отличаетесь? – усмехнулся Крупенников.
– У меня свое оружие есть, – твердо ответил священник. – Слово Христово.
– Вот на ящерах и посмотрим, действует ли ваше Слово, – скептически улыбнулся майор.
– Посмотрим, – покладисто согласился тот. – А можно мне в футбол поиграть? Давно мячик не пинал…
– В армии говорят: «разрешите, товарищ майор!»
– Разрешите, товарищ майор, в футбол с добровольцами погонять! – священник неожиданно встал, вытянулся и приложил руку к голове.
– К пустой голове руку не прикладывают, – буркнул Крупенников.
Тот опустил руку. В глазах отца Евгения плясали веселые… гхм… огоньки, в общем, веселые.
– Идите… Батюшка… Поговорим еще…
Когда священник ушел, Крупенников заварил еще чая и долго, целых десять минут, наблюдал, как тот, сняв рясу, азартно бегает по полю за мячом. Потом передернул плечами и, выключив блокнот и спрятав его в полевую сумку, пошел на склад проводить ненужную, в общем-то, инвентаризацию, тем самым отвлекаясь от ненужных, высоких мыслей…

Однако до складских помещений комбат дойти не успел, привлеченный криками со стороны спортплощадки. Виталий удивленно приподнял бровь: это ж как орать нужно, чтобы даже внутри здания было слышно?! Что там еще случилось?
Выйдя на задний двор, где располагались открытые спортивные сооружения и футбольное поле, майор остановился, пытаясь разобраться, что происходит. На поле разыгрывалась настоящая трагедия. Или, что скорее, комедия. Или и то, и другое вместе. Новоявленный доброволец, аккуратно сложенная ряса и рюкзачок которого лежали на скамейке рядом с опоясывающей поле беговой дорожкой вместе с вещами других игроков, ныне валялся в центре штрафной площадки, схватившись за лодыжку. Стоящие вокруг игроки обеих команд и свободные от учебы или нарядов болельщики самозабвенно орали:
– Пенальти! Было же пенальти?
– Да какое пенальти? Он же сам упал!
– Так тот еще до штрафной ему подкат сделал!
– А чего они? На батюшке сфолили, а теперь отнекиваются!
– Больно-то как! Помяни царя Давида и кротость его!
Последняя фраза, ясное дело, принадлежала отцу Евгению.
Крупенников молча постоял, потом кашлянул. На него никто не обратил внимания, даже Харченко, вместе с замполитом стоящий в задних рядах.
Комбат кашлянул громче. С тем же результатом.
Потом не выдержал и гаркнул во всю немалую силу легких:
– А ну, смирно! Что тут, ядрена вошь, происходит?!
Толпа замолкла, обернувшись.
– Что. Тут. Происходит?
Обернувшийся Харченко смутился, шмыгнул носом, поправил фуражку и пояснил:
– Так это, матч у нас… товарищеский.
– А орать так зачем? – не понял Крупенников. – Матч матчем, а орать зачем?
– Так форвард от 1-й роты в атаку пошел, а его защитник из 4-й срубил подкатом в штрафной! Вот и спорим! – крикнул кто-то из толпы.
– А судья кто? – спросил комбат просто ради того, чтобы не молчать.
– Он… – навстречу майору вытолкнули незнакомого бойца из местных добровольцев.
– Да не успел я, согражданин, то есть товарищ комбат… – немедленно заныл тот.
– Твои проблемы, – отрезал Виталий. – Если и в бою не успеешь, первым и умрешь. Точнее, ящерицам на обед угодишь. Кого сбили-то?
– Меня, – подошел, хромая, отец Евгений.
– Бей пенальти, и весь вопрос. Счет какой?
– По нолям, товарищ майор!
– Интриги больше будет. Пусть отец… гм, то есть товарищ Смирнов, бьет пенальти, а потом идет в медчасть на осмотр. Ясно?
Кивнув, батюшка похромал к одиннадцатиметровой отметке. Комбат пошел было в сторону казарменного корпуса, но вдруг остановился. Захотелось посмотреть на футболиста по имени отец Евгений.
Тот подошел к отметке, поставил на нее мяч. Перекрестился. Отошел, разбежался…
Удар получился корявым, вратарь противника без труда взял мяч.
– Ура! – взревела половина болельщиков; вторая половина угрюмо молчала. Игроки тоже разделились, одни сердито брели на свою половину поля, другие радостно хлопали по плечам вратаря. Крупенников ухмыльнулся, развернулся к футболистам спиной… и резко остановился. Гм… Ну ладно, сейчас разберемся…
– Так! – на сей раз командный голос легко перекрыл рев толпы. – Смирнов, Харченко, Финкельштейн, Лаптев! Ко мне все бегом! Потом доиграете.
Через пару минут возбужденные офицеры и отец Евгений сидели в комнате комбата. Священник поглаживал ушибленную ногу, прижимая к животу рясу и рюкзак.
– А теперь, товарищ-согражданин Смирнов, вы рассказываете, что там у вас на самом деле  случилось.
Особист с замполитом и начштаба недоуменно переглянулись. Дела футбольные да вдруг отвлекли отца и бога батальона?! Или все не столь просто?
– Дриблингом защитника обошел и в штрафную, а тот видит, что я один на один, и подкатом мне в ноги. Сзади!
– Ты, батюшка, тут не темни, – нахмурился Крупенников. – Меня твои кинжальные фланговые прорывы не интересуют. Чай, не Гудериан какой.
– А что тогда? Комбат, ты зачем нас сюда приволок с этим долгогривым? – удивился бесцеремонный Харченко.
– Ой, ой… – застонал поп, снова схватившись за голень.
– Ты не темни, товарищ священник, а объясни-ка, чего так лукаво улыбался, когда к точке пенальти подходил?
Отец Евгений открыто улыбнулся. И совершенно нормальным голосом ответил:
– Когда мне тот защитник по лодыжке въехал… если б я не подпрыгнул, сломал бы мне ногу.
– Ну и что? Не сломал же?
– Вы не поняли, товарищи офицеры, – снова улыбнулся священник. – Он мне целился в ногу.  Специально.
– Оп-па… – выдохнул Харченко и сузил глаза. – Ладненько, я с этим футболером поговорю. Через пару часов. Как говоришь, его зовут?
– Откуда мне знать? – пожал плечами тот. – Не успел познакомиться.
– Ага, – Крупенников сдвинул на затылок фуражку, провел рукой по лбу. Похоже, не ошибся он, заподозрив, что что-то во всей этой футбольной истории было не так.
– Особист, а ведь у тебя, похоже, и вправду работа появилась! Ладно, я на склад, а ты тут разберись со всеми этими… футболистами. И прошу не пить!
Последнее относилось уже к отцу Евгению, потянувшемуся было к своей фляжечке.
Быстрым шагом выйдя из кабинета, он уже не расслышал батюшкино ворчливое:
– Но я же чисто для анестезии, дабы боль в ударё́нных членах унять. Да и с ближними своими, чем имеем, поделиться…

* * *

Установить личность «футболиста» труда не составило, и через пятнадцать минут особист забрался в Сеть, выясняя, что же представляет из себя этот самый Джим Тойво. Да ничего на первый взгляд особенного. Родился в Скандинавии, учился в Стэнфордском университете. Получил профессию антикризисного менеджера. Специализировался на социальной психологии.
Правда, работать новоиспеченный специалист не стал. Жил на социальный пакет, катался по планете, изредка выбирался за пределы Солнечной системы. Вот и заботливо подписанные автором голофото – «Джим на Луне», «Джим на пляжах Новой Венеры», «Джим и Вики подлетают к Альфе Центавра»… Любимая музыка, круг друзей и интересов… Обычная бредятина, которой забивают Сеть потомки.
Харченко никак не мог понять этот мир. Вот все хорошо – тихо, мирно, преступности почти нет, исключая разного рода экономические махинации и аферы. Хотя и тех все меньше и меньше. К чему воровать? На минимум можно жить так, что в его прошлом и присниться не могло. Настоящий коммунизм. Только с деньгами.
Но что-то с каждым днем все больше и больше раздражало и настораживало Сергея. Не то эти постоянные, раздражающие своей заученностью и неискренностью улыбки, не то вечная покладистость и готовность согласиться со всем и со всеми подряд. Майор чувствовал какую-то фальшь, был уверен в своей догадке – и не мог ее объяснить. Даже самому себе не мог. Ему казалось, что все это ширма, а за ширмой… А вот заглянуть за эту ширму он как раз и не мог. Не мог понять, как живут эти люди, чем они дышат, на что способны, а на что – нет. Любая попытка поговорить по душам, раскрыть  собеседника, приводила лишь к тому, что потомки кивали, улыбались и говорили ничего не значащие слова.
Ладно, посмотрим, чему он учился в своем Стэнфордском университете…
И вот тут у особиста глаза, мягко говоря, округлились. Основанный в конце XIX века университет имел всего четыре факультета – бизнеса, технический, медицинский и юридический. По крайней мере, именно так сообщала «Эйкопедия», не верить которой у майора не было никакого повода. Ну и при чем тут социальная психология? И вот еще: лучший университет последних полутора столетий по количеству выпускников, получивших различного рода премии, в том числе и Нобелевские. И все – ВСЕ! – Нобелевские – исключительно по психогенетике !
Вопрос, откуда на факультетах медицины, техники, юриспруденции и бизнеса – такое количество психогенетиков?
Харченко пробежался по перекрестным ссылкам.
А вот и намек…
Летняя школа нейроэкономики. Мля… Что еще за хрень? Междисциплинарная такая хрень, на пересечении экономической теории, нейробиологии и психологии. Пытаются… Пытаются? Да нет, именно что не пытаются, а объясняют выбор при принятии решений, распределении риска и вознаграждения, – вздохнув, особист углубился в чтение.
Итак, методология нейроэкономики включает лабораторные наблюдения за экономическим поведением испытуемых (людей и обезьян) с одновременным исследованием деятельности их головного мозга. Практиканты разъезжаются по всей Эйкумене некими «нейромаркетологами». «Некими», значит? В том смысле, что только ли экономическое поведение они изучают? Вот именно…
И еще один намек. Очень толстый намек, просто невероятно толстый.
Стэнфордский тюремный эксперимент.
В семьдесят первом году ХХ века американцы поставили «психологическое исследование реакции человека на ограничение свободы, на условия тюремной жизни и на влияние навязанной социальной роли на поведение».
Харченко выругался: иногда «Эйкопедия» выражалась таким казенным языком, что аж скулы сводило. А еще фельетоны про бюрократов в его времени писали! Вот уж где казенщина так казенщина… Ладно, продолжим…
Закурив, Сергей вернулся к чтению:
Исследование было оплачено ВМФ США.
«Очень интересно, – хмыкнул Харченко. – С чего это американцы вдруг стали деньгами разбрасываться? На них не похоже?»
Некий Филипп Зимбардо набрал двадцать четыре участника. Причем по объявлению. Белые мужчины, принадлежащие к среднему классу. «Пролетариат знаю, крестьянство знаю, дворян знаю. Что еще за средние такие? Не знаю». Пришлось потратить несколько минут на поиск информации по среднему классу. «Понятно. Буржуазия и ее наймиты», – удовлетворенно, словно решив некую трудноразрешимую задачу, кивнул Харченко.
Все участники были студентами колледжей. Случайным образом их поделили на «заключенных» и «охранников». Что интересно, заключенным потом казалось, что в охранники берут за высокий рост, но на самом деле их честно набрали по жребию, подбрасывая монету, и между двумя группами не было никакой объективной разницы в физических данных. Условная тюрьма была устроена на базе факультета психологии Стэнфорда. Лаборант-старшекурсник был назначен «надзирателем», а сам Зимбардо – управляющим тюрьмы. Психолог создал для участников эксперимента ряд специфических условий, которые должны были способствовать дезориентации, потере чувства реальности и своей самоидентификации.
Охранникам выдали деревянные дубинки и униформы цвета хаки военного образца, которые они сами выбрали в магазине. Также им дали зеркальные солнечные очки, за которыми не было видно глаз. В отличие от заключенных они должны были работать по сменам и возвращаться домой в выходные, хотя впоследствии многие участвовали в неоплаченных сверхурочных дежурствах.
Заключенные должны были одеваться только в нарочно плохо подобранные миткалевые халаты без нижнего белья и резиновые шлепанцы. На эти халаты им пришили номера, а головы обрили наголо.
«Может, и наших героических добровольцев налысо обрить?» – мелькнула у майора смешная мысль. Мелькнула и тут же исчезла.
Вдобавок зэки носили на лодыжках легкую цепочку как постоянное напоминание о своем заключении и угнетенности. За день до эксперимента охранники посетили короткое установочное заседание, но им не дали никаких указаний, кроме недопустимости какого-либо физического насилия. Им просто сказали, что обязанность состоит лишь в том, чтобы совершать обход тюрьмы, который они могут проводить так, как захотят. Сам же Зимбардо на заседании сделал следующее заявление для охранников:
«Создайте в заключенных чувство тоски, чувство страха, ощущение произвола и того, что их жизнь полностью контролируется нами, системой, вами, мной, и у них нет никакого личного пространства. Мы будем разными способами отнимать их индивидуальность. Все это в совокупности создаст в них чувство бессилия. Значит, в этой ситуации у нас будет вся власть, а у них – никакой».
Участникам, которые были выбраны для изображения заключенных, было наказано ожидать дома, пока их не «призовут» для эксперимента. Безо всякого предупреждения их «обвинили» в вооруженном ограблении, и они были арестованы полицейским департаментом города Пало-Альто, который участвовал в этой стадии эксперимента.
«Серьезный подход! – подивился Харченко. – Даже полицию привлекли».
Заключенные прошли полную процедуру полицейского досмотра, включая снятие отпечатков пальцев, фотографирование и зачитывание прав. Их привезли в условную тюрьму, где произвели осмотр, приказав раздеться догола, провели санитарную обработку и присвоили номера.
Эксперимент вышел из-под контроля моментально. Заключенные испытывали садистское и оскорбительное обращение со стороны охранников, и к концу у многих из них наблюдалось сильное эмоциональное расстройство.
Тут особист кивнул. Сильное эмоциональное расстройство – это, понятно, страх и отчаяние. Классика жанра, так сказать. Хочешь расколоть подозреваемого – напугай его, да посильнее.
После сравнительно спокойного первого дня на второй вспыхнул бунт. Охранники добровольно вышли на сверхурочную работу и без руководства со стороны исследователей подавляли мятеж, нападая на заключенных с огнетушителями. После этого инцидента охранники пытались разделять заключенных и стравливать их друг с другом, выбрав «хороший» и «плохой» корпуса, и заставляли заключенных думать, что в их рядах есть «информаторы».
Сигарета обожгла пальцы. Харченко выругался и закурил снова.
Зэков заставляли отжиматься по несколько десятков раз, пока те не падали без сил. Тюрьма быстро стала грязной и мрачной. Право помыться превратилось в привилегию, в которой могли отказать и часто отказывали. Некоторых заключенных заставляли чистить туалеты голыми руками. Из «плохой» камеры убрали матрацы, и заключенным пришлось спать на непокрытом бетонном полу. В наказание часто отказывали в еде. Сам Зимбардо говорил о своей растущей погруженности в эксперимент, которым он руководил и в котором активно участвовал. На четвертый день, услышав о заговоре с целью побега, он и охранники попытались целиком перенести эксперимент в настоящий тюремный корпус местной полиции, в то время неиспользуемый, как в более «надежное место».
Полицейский департамент отказал, ссылаясь на соображения безопасности, и, как говорит Зимбардо, он был зол и раздосадован из-за отсутствия сотрудничества между его и полицейской системой исполнения наказаний.
«Ну, хоть у кого-то мозги в нужном направлении работали! – зло подумал Харченко. – Экспериментаторы херовы»…
Несколько охранников все больше и больше превращались в садистов, особенно ночью, когда им казалось, что видеокамеры слежения выключены. Впоследствии заключенным предложили «под честное слово» выйти из тюрьмы, если они откажутся от оплаты, и большинство согласились на это. Но заключенным неожиданно отказали, и никто не покинул эксперимент.
У одного из участников развилась психосоматическая сыпь («Это еще что за хрень?» – вслух пробормотал майор, однако искать ответ в Сети не стал, не желая отвлекаться), когда он узнал, что его прошение о выходе под честное слово отвергнуто. Зимбардо сделал это, считая, что тот симулирует болезнь. Спутанное мышление и слезы стали обычным делом для заключенных. Двое из них испытали такой сильный шок, что их вывели из эксперимента и заменили.
– Надо же, – буркнул Харченко.
Один из заключенных, пришедших на замену выбывшим, номер «четыреста шестнадцать», пришел в ужас от обращения охранников и немедленно объявил голодовку. Его на три часа заперли в тесном чулане для одиночного заключения. Все это время охранники заставляли его держать в руках сосиски, которые он отказывался есть. Другие заключенные видели в нем хулигана. Чтобы сыграть на этих чувствах, охранники предложили другим заключенным выбор: или они откажутся от одеял, или «четыреста шестнадцатый» проведет в одиночном заключении всю ночь. Заключенные предпочли спать под одеялами. Позже Зимбардо вмешался и выпустил его.
Руководитель проекта решил прекратить эксперимент раньше времени, когда Кристина Маслач, студентка, не знакомая прежде с экспериментом, выразила протест против устрашающих условий тюрьмы после того, как она пришла туда провести беседы. Зимбардо упоминает, что из всех пятидесяти свидетелей эксперимента только она одна поставила вопрос о его соответствии морали. Хотя эксперимент был рассчитан на две недели, через шесть дней он был прекращен…
Походив несколько минут по кабинету, Харченко изучил данные об экспериментах некоего Стэнли Милгрема, однокурсника этого Зимбардо. А затем снова закурил, резко отодвинул кресло и снова зашагал по кабинету, размышляя вслух:
– Нацисты, ну чистой воды нацисты. Это же надо такое придумать? Интересно, а почему с середины семидесятых факультет психологии исчез из Стэнфорда? Куда он делся, и почему выпускники факультета бизнеса имеют специализацию по социальной психологии? Гм, а что, если…
Харченко торопливо затушил окурок и бросился к терминалу.
Так и есть – выпускников Стэнфорда оказалось в Добровольческом корпусе аж шесть штук. Стоп! А откуда у нас взялся сам добренький дядюшка Коля Маурья? А он у нас из Йельского университета, с факультета окружающей среды. И со степенью бакалавра по инженерной психологии.
Именно там Милгрем и проводил свои эксперименты по имитации убийства на электрическом стуле.
Харченко активировал комм и вызвал разведчиков:
– Ильченко? Футболиста этого не приводите. Давайте ко мне бегом.
– Есть, товарищ майор!
Коммуникаторы всех офицеров разведроты заполошно замигали красными огоньками. Боевая тревога!

Глава 10

Земля, 2297 год 
А потом начались занятия с потомками. Нет, конечно, сами офицеры бывшего штрафбата тоже занимались. Причем без кнутов и пряников, как это обычно бывает. На своей шкуре испытавшие войну, они в полной мере понимали всю необходимость тренировок. Литр пота спасает пять литров крови. Или сколько там ее в человеке? Да и непривычное обмундирование, экипировку и оружие предстояло обкатать в полевых условиях, все ж таки индивидуальная броня – это вовсе не до боли знакомое «хабэ-бэу», а плазменная или электромагнитная винтовка – не «ППШ»… Отдельно и по своему плану тренировались четыре сформированные после памятного партсобрания разведгруппы, по десять бойцов в каждой. Им предстояло первыми уйти в рейд и, возможно, встретиться в бою с ящерами. Встретиться уже не на голографическом экране, а лицом к лицу… ну, то есть лицом – к чешуйчатой морде. Причем, крайне желательно, чтобы оная морда принадлежала уже окончательно дохлому «крокодилу»…
А вот с потомками дело обстояло куда как хуже. Сначала – и совершенно неожиданно для Крупенникова – воспротивился Автарк. В его представлении война выглядела примерно так: батальон методично расстреливает с дальней дистанции всех ящеров, а ополченцы-добровольцы их поддерживают с тыла. Пришлось объяснять ему на пальцах, что, какими бы профессионалами ни были офицеры, четыре с небольшим сотни бойцов ничего не смогут сделать с ящерами. Тем более, никто до сих пор не знает, сколько захватчиков, как они вооружены, как воюют, каким образом осуществляется их руководство? Война идет за спасение человечества – значит, все человечество и должно в ней участвовать, а не прятаться за спинами предков. В конце концов, что такое один батальон в рамках… Нет, не Солнечной системы. Не одной планеты, и не страны даже. А обычного города. Плюнуть и растереть. Или танками по брусчатке раскатать, как уже бывало не раз…
Автарк был вынужден согласиться. Информационные каналы и новостные сайты запестрели объявлениями о призыве в Добровольческий корпус. Постоянно висели в Сети и ролики о зверствах ящеров. По подсказке Харченко, коммерческую рекламу заметно потеснили несколько модернизированные под нынешнюю ситуацию плакаты времен Великой Отечественной. В связи с особенностями психики эйкуменцев идей типа эренбурговского «убей немца» решили не использовать. Не поймут. Основное направление наспех созданного отдела военной пропаганды под руководством одного из офицеров батальона, бывшего журналиста фронтовой газеты «За нашу Советскую Родину», было выбрано довольно быстро: «Спаси ребенка!» Ящеры при этом подавались как некое стихийное бедствие, страшное, но неодушевленное. Харченко с удовольствием впрягся в эту работу. По большому счету, особисту просто нечего было делать. Шпионов тут не предвиделось, предателей или трусов – тем более. По крайней мере, до первого настоящего боя.
Сам же Генеральный штаб Эйкуменской республики нагло возглавил капитан Лаптев. Спокойно и бесцеремонно он отодвинул болтунов из Сената в сторону, заменив их толковыми молодыми ребятами, как из местных, так и из батальона. Причем для первых был объявлен конкурс на замещение вакантных должностей. Конкурс проходил в форме Всемирного чемпионата по стратегическим компьютерным играм. Первая десятка и стала командой Генштаба.
Если бы в той, прошлой жизни кто-то сказал капитану, что молодая девица семнадцати лет будет у него начальником оперативного отдела, Лаптев бы смеялся до колик в животе. А вот сидит рыжая как огонь Эльга Карр за голографическим 3D-монитором и рассчитывает наиболее эффективную систему снабжения Добровольческого корпуса в условиях Дальнего Космоса. И, кстати, неплохо рассчитывает! А других кандидатов просто нет. Так что смех оставим «на после войны».
Причем самому Лаптеву было очень сложно. Впервые он планировал операцию такого уровня и в совершенно незнакомых условиях. Было от чего схватиться за голову. Впрочем, от этого становилось еще интереснее, да и принципы организации и планирования остались те же самые. Например, пресловутое снабжение. Или логистика, как ее тут называют. Мало кто из штатских знает, что пути снабжения выбираются не по принципу – близко-далеко, быстро-долго, а по принципу наименьших потерь груза за время доставки. Элементарная вроде бы вещь? Ну, ну… Смотря, как посмотреть. К примеру, ящеры могут заминировать пространство в районах выхода транспортов из гипера. (Физику многомерного пространства Лаптев так и не усвоил, воспринимая оные пути снабжения как своего рода тоннели или железнодорожные пути.) Зато у молодежи из местных это получалось куда как лучше. Сыпля терминами, они поначалу пытались было объяснить капитану принципы перемещения в искривленном n-мерном пространстве, но потом плюнули.
Сложнее было спланировать зачистку планет. Ну, не цепью же строиться да прочесывать материк за материком, остров за островом? Ага. Построились этак вдоль побережья Индийского океана и пошли по Африке. Зачищать. Угу. «Есть такая профессия, Родину зачищать»… Несколько земных лет можно потратить на сие бессмысленное занятие. Искать их базы на планетах, а потом осаждать? Тоже не вариант. Да и есть ли они, базы эти? Может, они могут и перелетать с планеты на планету, наподобие привычного пчелиного роя? А потому, как и говорил комбат, как воздух необходимы разведданные. Языков надо брать, грубо говоря. Причем чем больше, тем лучше. Это не про количество, а про чины. Впрочем, и количество не помешает – как ни жестко это звучит, но новобранцам нужно тренироваться «на натуре»…
Куда веселее было на полигоне. Офицеры из пехоты с удовольствием гоняли добровольцев по полосе препятствий. А ползать по-пластунски заставляли, когда роты отправлялись на прием пищи. Когда добровольцы начали возмущаться садистскими способами обучения, офицеры сделали проще. Заставили копать траншеи для стрельбы стоя с лошади. Добровольцы не поняли, как это можно стрелять с лошади? Тогда им пояснили: копаем с поверхности Земли по направлению к ее ядру. Когда система окопов была готова, заставили улечься на дно траншеи и беречь драгоценные тела, после чего офицеры начали развлекаться, устроив пальбу из легкого стрелкового оружия по брустверам. Оружие было тем самым, что перенеслось сюда вместе с батальонцами, поскольку стрелять по морально неподготовленным новобранцам чем-то из привезенного со стратегических складов арсенала они не решились, успев до того ознакомиться с его неслабыми возможностями. В итоге об этом прознал Крупенников, немедленно мягко намекнувший инструкторам о недопустимости подобных тренировок и опасности небоевых потерь, за которые можно и обратно в переменники залететь. Мол, какая ж армия без штрафников? Намек мгновенно возымел действие – еще раз снимать погоны не хотелось никому. А вот попробовать кое-что еще, не столь экстремальное…
На следующий день, убедившись, что Крупенников на полигон не собирается, пехотинцы отправились в гости к мазуте, натаскивавшей молодых танкистов.
– БММ-97, – майор Литов ласково похлопал по композитной броне приземистую, словно распластавшуюся по земле бронемашину. За глаза майора иначе, как Литровым, и не называли. Любил он литровые емкости с солдатским молоком, сиречь спиртом. За что и погорел в свое время.
– Защита у нее активная, способная отразить и противотанковый снаряд, и кумулятивную струю. Броня покрыта мимикри…рующим, – с трудом выговорил он незнакомое слово, – нанокамуфляжем типа «хамелеон». С силовой броней еще не разобрался, но по описаловке впечатляет. В бою корпус окружает так называемый энергетический щит высокой плотности, усиливающий бронезащиту чуть ли не в пять раз. Вот нам бы такую да под Курск… Пушка гиперзвуковая, электромагнитная, калибром, правда, всего тридцать меме. Ладно, хоть спаренная. А вот башенный ракетный комплекс, – майор указал на установленные по бокам башни тубусы светло-оливкового цвета, – это реально вещь! Поражающая способность – аж метр гомогенной брони! Германский «Тигр» насквозь прошьет, ото лба до самой задницы!
– А почему БММ? – поинтересовался лейтенант Коршунков, с интересом разглядывая бронемашину.
– Боевая многоцелевая машина образца две тыщи сто девяносто седьмого года, – с гордостью, словно сам был ее конструктором, отчеканил танкист. И ударился в пояснения, изобилующие массой специфических терминов, таких, как «боевая масса, динамический ход катка, изменяемый клиренс, главный фрикцион и рычаг кулисы». Однако его прервали, рассказав про планы обкатки добровольцев. Литов заржал, воодушевился и пообещал принять участие:
– Мне своих тоже надо обкатывать. Жаль только, очень уж тихо мои кошечки ездят. Если б еще мотор ревел, оно бы куда эффектнее было, – почему майор назвал БММ именно «кошечкой», никто так и не понял.
«Литров» не обманул, и буквально через пару часов все три боевые машины вышли на обкатку добровольцев, после которой некоторым пришлось менять штаны, а траншею копать новую. Старую же, полузасыпанную и измочаленную траками двадцатитонных машин, оставили в назидание. Добровольцы с опаской поглядывали в ее сторону, но уходить никто не уходил – это уж замполит старался. Ежедневно после занятий по тактике, физподготовки, строевой и стрелковой начинались занятия по политической подготовке.
Финкельштейн физически не мог охватить все подразделения, поэтому вел занятия только с подобранными лично заместителями. Занятия велись по утвержденной отделом военной пропаганды программе, одобренной майором Харченко.
Возможно, кому-то из добровольцев и казалось, что вся эта болтовня – дело лишнее. Однако, как известно из истории, «проблемы индейцев шерифа не волнуют». В данный момент Яшу Финкельштейна более всего волновало только одно: смогут ли добровольцы стрелять по живым существам? Вон на стрельбище-то сразу проблемы начались. Хозвзвод, сформированный из бывших ездовых и водителей, понаделал ростовых мишеней в виде привычных немцев. Добровольцы же наотрез отказались в них стрелять: мол, даже такое изображение человека является неприкосновенным. Услышав подобное, Яша даже выматерился, что для него было вовсе уж редким явлением. Хозвзвод пожурили, но мягонько. И те настругали новые мишени, на сей раз в виде ящеров. И идиотская история повторилась снова: ящеры-де живые, посему их нужно гуманно усыплять. На этот раз замполит уже даже не матерился – просто махнул рукой, распорядившись установить на поле обычные деревянные щиты.
В принципе, Финкельштейн понимал потомков. Когда он первый раз застрелил фрица, выворачивало его так, что едва желудок в кусты не выблевал. А с этими-то все куда как сложнее… У них, понимаете ли, генетическое отвращение к насилию, а с генетикой не поспоришь, это вам не политология какая-нибудь!
С подобной же проблемой пришли мрачные, не знающие, как быть, инструктора из разведчиков. Искусство рукопашного боя у потомков просто исчезло: отлично подготовленные физически парни не могли заставить себя поднять руку друг на друга. Вплоть до обмороков. Слишком обострено у них оказалось чувство сочувствия чужой боли.
Офицеры долго думали на эту тему. Собственно говоря, все просто. Человек, который убивает опосредованно, на дистанции, не видя своей жертвы, не воспринимает противника как живое существо. Артиллеристы, летчики, даже танкисты – они просто не видят глаза убиваемого их снарядами, бомбами, гусеницами. Они как бы отстранены от настоящих ужасов войны. До той, конечно, поры, пока война не коснется их лично. Вот тогда уже появляется ненависть, помогающая преодолевать барьер неприятия убийства. Человеку необходимо либо ненавидеть, чтобы врезать остро заточенной лопаткой поперек вражьего лица, либо не воспринимать его как живого. Впрочем, есть еще и третий вариант – страх. В панике и зайцы страшны, как говорится.
Ни пропаганда, ни агитация помочь этому не могли. Страх от просмотра роликов оставался ситуативным. Смотрим – боимся и даже ненавидим. А пообсуждали – эмоции и схлынули. И все остается на уровне разговоров…
– Спортсменов воспитываем, – ругался Крупенников, наблюдая, как добровольцы лихо крутят «солнце» на перекладинах.
Озарение пришло неожиданно, когда капитан Лаптев вернулся со своих заседаний и с ходу заявил:
– Мужики, готовы ваши разведгруппы? Все, предел, нам хоть какие-то реальные данные нужны. Ничего спланировать не получается.
Офицеры переглянулись. А мирный Яша Финкельштейн, взмахнув своими пушистыми ресницами, внезапно поднял палец к потолку:
– А нам – расходный материал для учебы!
– Это как, замполит? – не понял Харченко. – Ты что, на пленных учить потомков собрался? Сдурел? Хочешь, чтобы и тебя фашистом посчитали?
– Не бойтесь, товарищ майор. Все продумано. Вот смотрите сами…

* * *

Автарк Клаус Маурья заглянул в кабинет командира батальона, когда тот спорил с особистом о музыке. За несколько прошедших дней Харченко стал завзятым меломаном. Особенно ему по душе пришелся зарубежный рок эпохи шестидесятых. Началось все с «Битлз», а потом уже пошли и «Ти-Рекс», и Чак Берри, и прочие рок-н-рольщики. В любую свободную минуту Харченко врубал понравившуюся музыку, искренне удивляясь, отчего не все оказавшиеся рядом пребывают от этого в восторге.
– Нет, ты послушай! Мощно, да? – включил он очередную композицию. – Это из раннего сольного творчества Пола Маккартни. «Цветы в грязи» называется.
Крупенников в ответ лишь пожал плечами. К этой музыке он был совершенно равнодушен, ибо не понимал, о чем поют. С Автарком и прочими «туземцами» он разговаривал на интерлингве, с батальонцами – по-русски, десяток фраз знал на немецком. А вот английский? Откуда? А вдруг они там, в песне, к войне призывают?
– Да к какой, на… войне?! У них даже лозунг был такой, пошловатый, конечно, но ничего, правильный – «Занимайтесь любовью, а не войной!» Или ты не согласен, Виталя?
Крупенников согласился, но остался при своем мнении. Ему больше по душе была отечественная бардовская песня. Визбор, Ада Якушева, Бачурин, Высоцкий, конечно же. Хотя военные песни Высоцкого комбату отчего-то не сильно понравились. «Штрафные батальоны» – одно, пожалуй, исключение. А вот это – «На братских могилах не ставят крестов…»? Можно подумать, кресты на личных ставят! «И вдовы на них не рыдают…»? Еще как рыдают – Виталий сам видел, пока в госпитале валялся. Впрочем, что сейчас вспоминать…
А вот Суханов и ранний Дольский ему очень по душе пришлись. Кто бы мог подумать, что за суровой внешностью комбата кроется нежная меланхолия романтика?..
– А «Пинк Флойд» мне как-то не очень. Нет, не очень! Конечно, «Обратная сторона Луны» и «Сумасшедший Алмаз» – это хорошо, но до «Роллингов» они все одно не дотягивают. Ты вот послушай, какая мощь! «Сатисфекшн»! – продолжал размышлять Харченко, не замечая, что товарищ его вовсе не слушает…
– А «Раммштайн» тебе как? – перебил особиста комбат.
– Это откуда?
– Из XXI, первое десятилетие. Металл такой играют. Немцы.
– Фу… Вспомнил… – передернуло Сергея. – Ну, слышал один раз. Сразу удалил, на хрен.
– Да уж. Я когда послушал, знаешь, о чем подумал? Поставить бы тем утром динамики по всей границе и врубить минут за пятнадцать до начала войны на полную громкость. Половина вермахта бы разбежалась. Особенно вот после этой…
Крупенников потянулся было включить свой комм, оказавшийся не только средством связи, но и многофункциональным устройством типа переносного патефона, выключателя света, управления бытовыми приборами и много еще чего. Во всем, если честно, майор еще и не разобрался…
– Товарищи офицеры, – кашлянул Автарк. Он уже выучил правильное обращение по Уставу РККА и из уважения к предкам частенько его использовал.
Майоры по привычке встали, вытянувшись по стойке «смирно».
– Сидите, сидите, сограждане! Я тут вот по какому делу… Карантин закончен, мне только что сотрудники медицинского отдела сообщили. Так что сегодня можете выйти в город.
Харченко и Крупенников переглянулись. О как! Оказывается, они в карантине были…
– Карантин? Но мы ведь уж который день и по территории ходим, и на полигоне тренируемся? Да и с местными вроде бы контактируем?
– Карантин был нужен в первую очередь именно вам. Пока мы вас подлечивали, пока вы адаптировались, пока отработали повышающие иммунитет препараты… А контактов с местными у вас здесь почти и не было. Зато сейчас всё закончено, можно и погулять. Вы видели море? Может быть, хотите искупаться? Воду климатологи подогревают до комфортного состояния.
– Море? – в один голос воскликнули оба майора.
– Да, а что? – растерялся Автарк. – Море как море. Черное…
– Да ничего… – ответил Крупенников, пожав плечами. – Просто война за войной, а тут море. Как-то неожиданно. Мы ведь даже месяц не знаем.
– Август. У нас здесь, можно так сказать, всегда август. Это же Нодесса.
– Нодесса? – переспросил Харченко.
– Ну да. В ваше время этот город Одессой называли. Сейчас Новой Одессой. Или сокращенно – Нодессой. Он, конечно, давно стал мегаполисом по сравнению с вашим временем. От бывшего Херсона до бывшего Измаила все побережье занимает. А вы сейчас находитесь в исторической части города, на пятой станции Фонтана. Раньше здесь были казармы какого-то военного или кадетского училища, а сейчас – Институт Хронологии Мировой Академии Наук. Одно из его зданий под вас и приспособили.
Харченко аж застонал:
– Блин, всю жизнь в Одессе мечтал побывать… Вот как срослось-то, а комбат?..
На сборы батальону хватило пятнадцати минут. Остались только дневальные и часовые, поскольку Устав внутренней службы еще никто не отменял. Даже в будущем.
Построились коробочкой. Все были в советской парадной форме, с орденами и звездами на погонах.
Автарк пригласил командиров в свой десятиместный флаер, предложив оставить батальон на попечение ротных и взводных, но комбат решительно отказался:
– Сначала пройдемся строем по улице. Все вместе, батальоном. Чтобы видели – советские офицеры идут.
– Да тут район нежилой, – удивился Автарк. – Некому смотреть. Старые дома эпохи XX и XXI веков давно снесли, поскольку художественной и исторической ценности они не представляли. Тут до пляжей сплошной дендропарк. Ну и наш институт. Люди живут, начиная от Большого Фонтана и до Белгород-Днестровского, – махнул он правой рукой. – А в ту сторону – от проспекта Гагарина и до бывшего Южного.
Может быть, тогда до культурного центра подкинуть? Пройдетесь по Дерибасовской, свернете на Ришельевскую… Вот там туристов очень много. Заодно наш знаменитый невидимый мост посмотрите, между прочим, один из крупнейших на планете – от Фонтанки до Черноморки, с отводами на порт и тринадцатую станцию Фонтана, – с гордостью пояснил Автарк. – Как раз через Потемкинскую лестницу в порт заедете.
– Мы, товарищ Автарк, не для туристов пройтись хотим. Сами для себя! – вступил в разговор Харченко, отчего-то шмыгнув носом. И, поколебавшись, все же спросил: – А почему мост-то невидимый?
– Да разве можно залив обычным стеклобетоном или металлопластом похабить? – удивился Маурья. – Вот и решили сделать мост силовым, видимым только автоматике транспорта.
– А пешочком?
– Можно и пешочком, там специальные пешеходные гравидорожки есть. Вот только долгонько идти придется, мост-то почти тридцать километров длиной… – вполне добродушно ухмыльнулся тот. – Хотя красиво, конечно, словно по воздуху шагаешь.
– Ладно, – подвел итог беседы особист. – Мост обязательно осмотрим, но позже. А пока? Командуй, комбат!
И сам встал в первую шеренгу.
– Батальооон… Шагоооом… Арш!
Кто слышал эту музыку печатания сапог по брусчатке, а тем более, тот, кто эту музыку делал сам, только тот и поймет, что это значит. Пусть даже брусчатка и не привычная, а искусственная, сделанная из какого-то сверхпрочного материала…
А значит это…
Ты идешь не один. За тобой и рядом с тобой товарищи из батальона. Нет, не друзья, не приятели – именно ТОВАРИЩИ! Которые готовы вместе с тобой дышать в унисон. Шагать в ногу, петь в такт. Петь?
– Песню… Запеее…вай!
И батальон грянул:
– Гремя огнем, сверкая блеском стали, / Пойдут машины в яростный поход, / Когда нас в бой пошлет товарищ Сталин / И первый маршал в бой нас поведет!
Их почти никто не слышал. Никто, кроме самого Автарка и его небольшой свиты. Клаус Маурья долго вслушивался в удаляющуюся в невесомые летние сумерки песню, затем покачал головой и сказал:
– Как я им завидую. Иногда.
– Что, простите? – подскочил секретарь.
– Не важно, – махнул рукой Автарк Эйкумены. – Не важно… Домой. И проследите за предками. У них с геномом не все в порядке.
Секретарь кивнул, отдав необходимые распоряжения.
Автарк же забрался, кряхтя, в личный флаер и отправился домой. Спал он в эту ночь плохо. Просыпался, пил воду, ложился, ворочался, потом опять вставал. И даже встроенный в изголовье роскошной кровати кибердок не мог его отрелаксировать. Нормально он уснул лишь под утро, когда солнце уже вставало над морем…
Крупенников, Харченко и Лаптев сидели на залитом неверным лунным серебром пляже, тайком сами от себя распивая бутылку белого вина. Вторую уже. Ну, а что? При чем тут сухой закон? Всего-то полтора литра да на троих здоровых мужиков? С другой стороны, сами же пить запретили? Вот потому и таились.
Море… Вечное море, которому наплевать на войны и катастрофы. Командиры молча смотрели на лунную дорожку, колыхающуюся на волнах, и передавали друг другу бутылку с вином. Харченко снял сапоги и закатал галифе, подставив ступни языкам волн. Лаптев же выбирал из песка ракушки, подсвечивая себе карманным фонариком. А Виталий просто сидел, наслаждаясь этой ночью…
Говорить не хотелось… Хотелось просто смотреть в никуда и слушать этот бесконечный плеск… Хотелось забыть все на свете и сочинять стихи, запивая их молодым вином…
Но каждый из них понимал, что завтра – в бой. Завтра – не значит, что прямо с утра. Хотя, кто его знает, когда именно вынырнут из гиперпространства исполинские десантные корабли ящеров, ошибочно названные капитаном спасательного корабля МСК-945 Иваном Смитсоном «космолинкорами»? Может, только через год, а может, и завтра. А может, они уже оседлали высокие орбиты и сейчас готовятся выбросить тысячи десантных катеров с кровожадными захватчиками на борту…
– Красивый город, – первым прервал молчание особист.
Крупенников кивнул.
– На Ленинград чем-то похож, заметил? На наш Ленинград, в смысле.
– Я не был в Ленинграде, – ответил комбат.
– Да? – удивился Харченко. – А я перед самой войной успел побывать. Проездом, правда, по службе.
– Так я даже в нашем областном центре не был, деревенщина, чо, – усмехнулся Виталий.
– А ты откуда, комбат? – спросил начштаба Лаптев, наконец-то решившись перейти на «ты».
– Вятский я. Есть там такой райцентр, Арбаж называется. Вот и я там… рядышком.
– Вятка? А это где? – нахмурился Харченко, вспоминая.
– Между Горьким и Пермью. Есть такое место. Правда, о нас мало знают. Татаро-монголы с колчаковцами, и те не нашли на карте. Выпуклая часть спины мира, так сказать. Особенно этот самый Арбаж.
– Эко ты самокритично, комбат… – хмыкнул Харченко и отпил из бутылки.
Крупенников кивнул, соглашаясь. После чего они опять замолчали.
– А театр все же хорош… – внезапно сказал начштаба.
С ним тоже согласились. Молча.
А что тут говорить, если, правда, хорош? И не просто хорош, а великолепен! Да что тут говорить? Об Одессе нужно молчать – как молчать о любимой женщине. К чему ее расхваливать? Она прекрасна и без похвалы. И ее хочется ревновать к тем, кто ее еще не видел. Ревновать и завидовать. Да, Одесса – это женщина. Обняв один раз, уже не отпустит тебя никогда. И ты будешь вечно помнить только ее и мечтать только о ней. Но, как и любая женщина, она капризна. Чтобы она тебя любила, в ней нужно остаться. Остаться и прочувствовать каждый уголок ее таинственных изгибов улиц и глубин дворов. И что вроде бы особенного? Город и город. Город, который любят, который кохают, о котором мечтают, которым живут и в котором хочется замереть навечно…
Ну, что такого в Потемкинской лестнице? Ну, ступени. Ну, бетонные. Или гранитные? Или поди пойми, из какого сверхпрочного материала? Да и какая разница, если с этих ступеней сходить не хочется? Понятно, что это реконструированная Одесса. Что каждую щербинку на домах, каждый камушек, каждую травинку, высунувшую свой зеленый росток, благодарные потомки восстановили и бережно хранят. Но что от этого меняется?
Внезапно пискнул зуммером экстренного вызова комм особиста.
– Слушаю, – недовольно ответил Харченко. В следующий миг его круглое лицо вытянулось. – ЧП у нас, комбат, – и стал поспешно натягивать сапоги. – Ну, что за люди, первый раз в увольнительную вышли, и вот уже…
– Да что такое-то?
– Боец один местным оказался. Недоглядели мы с вами, товарищи офицеры.
– И?
– Ну и дернул туда, где до войны жил… До нашей войны, – пояснил Харченко, уловив непонимание на лицах товарищей. – Вот же, как не вовремя! Нам через два дня разведгруппы отправлять, а тут такой косяк…
Ночная нирвана на берегу моря закончилась. Пришлось вызывать дежурный флаер и мчаться на улицу Степовую, она же Мизикевича. Мизикевич был первым комендантом города при Советской власти. По крайней мере, так сообщил услужливый бортовой информатор флаера. У потомков вообще оказалась некая странная традиция называть улицы всеми именами, которые они когда-либо носили.
Флаер долетел до посадочной площадки у бывшего рынка «Привоз», приземлился и равнодушно сообщил:
– Далее полеты запрещены. Можете нанять извозчика.
– Нанять… кого? – громко удивился Харченко.
– Киберизвозчика. Полеты над историко-этнографическим заповедником «Молдаванка» запрещены.
– У нас срочное дело, между прочим! – возмутился особист.
– И шо ви думаете? Несрочных дел на Молдаванке таки не бывает! – совершенно по-одесски ответил флаер и замолк. Тот, кто программировал его модуль искусственного интеллекта, явно был одесситом и понимал толк в юморе…
Ни одного свободного извозчика не оказалось. Пришлось бежать на своих двоих, пользуясь указаниями курсографа коммуникатора.
А вот дальше было совсем невесело.
Напротив двухэтажного дома по адресу Степовая, двадцать девять уже собралась толпа местных, которых пришлось распихивать плечами и локтями. Перед аркой, ведущей в типично одесский дворик, стоял на коленях капитан из штрафников. То есть уже из офицеров. Стоял и рыдал. Мокрую от слез щеку пересекал длинный шрам.
– Капитан, – не зная фамилии офицера, буркнул комбат. – Смирно! Доложитесь!
Рефлексы заставили подняться. Но слез капитан остановить не смог.
– Капитан! – повысил голос Крупенников, однако тот лишь безразлично кивнул в ответ.
– Да капитан же! – не выдержав, рявкнул майор. – Приведите себя в порядок! Объяснитесь. Что вообще происходит?
– Ж…жил я тут, товарищ майор… Д…до войны жил…
– ПОВТОРИТЕ! НЕ СЛЫШУ! – надавил комбат, в душе ненавидя себя за это.
– Я жил здесь до войны, товарищ майор, – взял себя в руки офицер. – А потом…
– Что потом, капитан? – мягко спросил Лаптев, отстранив Крупенникова в сторону и выразительно на него взглянув.
– Дочка у меня тут осталась под румынами. Жена еще до оккупации погибла. На окопах, под Дальником. А дочка вот осталась. Ну, а потом…
И капитан снова не сдержался, зарыдав.
– Капитан, тебя как звать-то? – вступил Харченко.
Толпа молчала, окаменев.
– Антоном…
– Антоша, а дальше что было?
– Письмо потом пришло, от соседки. Нету дочки моей больше, румыны убили, потому что мать еврейкой была…
Внезапно кольцо толпы разорвала какая-то женщина в длинной цветастой ночной рубахе:
– Ой, та шо вы мучаете мальчика? Сказились, чи шо? – язык был самым обыкновенным, никакой интерлингвой тут и близко не пахло. – Антошенька, пойдем покушать, – она схватила капитана за локоть.
– Дама или как вас там… согражданинка… согражданка!
– Меня там вам не надо! Я – тетя Дина, если вы хотели спросить за мое имя. И, хотя я глупая старуха, понимаю, что мальчику нужно кушать. Кушать вообще полезно, даже если вы в отпуске. Вы когда-нибудь кушали печеночный торт? Ой! Вся Одесса вам скажет, что такого торта вы еще не кушали…
Непонятно каким образом, но два майора и два капитана оказались за столом. И толпа куда-то рассосалась.
– Да ты не переживай, Антошенька, – причитала тетя Дина, накрывая стол. – Бог дал, Бог взял. Вы же все тут из прошлого?
– Э-э… – промямлил Харченко за всех сразу. Он не любил выдавать секретную информацию, даже если она таковой не являлась, что сразу же и выяснилось от тети Дины:
– Да про вас по всем сайтам новости скачут, как тараканы. Только и слышно – гости из прошлого, гости из прошлого! Ну, я и подумала, какой дурак будет ночью плакать на Молдаванке? Ты, Антошенька, кушай, кушай, не слушай старую ведьму. Выхожу, смотрю – точно, ваш дурак!
Несмотря на причитания тети Дины кусок в горло не лез. Даже такой вкусный, как кусок печеночного торта.
– Ой, та вы еще мои фаршированные перчики не попробовали!
Пришлось попробовать, хотя офицеры были сыты еще с ужина. Но переубедить хозяйку оказалось делом совершенно нереальным. А потом она спохватилась:
– От дура я, дура! Винцо-то забыла! Сама делаю, видели вон арку виноградную во дворе? Это еще прошлогоднее, а скоро и новый урожай поспеет…
Пришлось пить винцо. Между стаканами вина выслушали историю капитана по имени Антон. Да, собственно говоря, обычная для военных лет история. Женился за год до войны. Жена еврейка. Родилась дочка. Убыл на фронт. Жена погибла при обороне Одессы, копая окопы и противотанковые рвы под городом. Дочка осталась на руках родителей супруги, пропавших вместе с внучкой во время оккупации. Антон пытался навести справки, но все было бесполезно…
Над головой сверкало холодными зрачками звезд августовское небо, темнел на арке начинающий наливаться соком виноград. Тетя Дина тихо плакала, опершись рукой на сухонький кулачок.
И какая разница, какой это был век? Двадцать третий? А какая вообще разница в нумерациях столетий? Двадцать третье, двадцатое, семнадцатое, десятое… Человеческая трагедия не измеряется в числах и датах.
Когда закончилась бутыль вина, когда они пешком зашагали по ночной Молдаванке, когда Харченко старательно прятал рецепт печеночного торта в карман гимнастерки, когда тетя Дина махала им рукой из тускло освещенной подворотни и даже когда они укладывались спать в казарме на пятой станции Большого Фонтана, Крупенникова не оставляла мысль о том, что им необходимо вернуться домой.
Именно необходимо.
Пусть даже капитан Антон сегодня уснет лишь после того, как проблюется около биоунитаза и получит энное количество инъекций от равнодушного кибердока.
Им. Необходимо. Вернуться. Домой.
Иначе как?
Зачем же жить, если некуда возвращаться?

Земля, 2297 год 
– Смирно! – отдал команду Крупенников, пришедший лично проводить уходящие в рейд разведгруппы. Оглядел застывших навытяжку бойцов, уже полностью экипированных и готовых к посадке в челноки. Активный камуфляж сейчас был «отключен», и глаза не раздражало бесконечное мельтешение пятен маскировки, к которому они с таким трудом привыкали в первое время. Забрала шлемов подняты, лица серьезны и собраны, глаза спокойно смотрят на комбата.
С этим камуфляжем вообще поначалу оказалось связано немало сложностей, а порой и откровенно комичных моментов. Особенно, если приходилось использовать режим полной невидимости, когда фигура облаченного в нанокамуфляж бойца практически полностью сливалась с окружающими зарослями. Привыкшие к обычной маскировке бойцы никак не могли свыкнуться с тем, что не видят собственных товарищей, а ориентироваться в группе следует по выводимым на внутреннюю поверхность забрала данным. На тренировках бывали случаи, когда «противником» становился боец собственной группы, а «вражеские» солдаты, наоборот, зачислялись в свой отряд. Со временем разобрались, конечно, научившись работать с боевым шлемом, процессор которого самостоятельно идентифицировал своих, помечая отметки боевых единиц зеленым, а противника – красным. Ну, а разобравшись – откровенно влюбились в собственные «хамелеоны», способные работать в пяти штатных режимах, от свободного, когда пятна камуфляжа постоянно меняют форму и цвет, «перетекая» друг в друга, до той самой невидимки. А уж когда выяснилось, что боевые комбинезоны еще и оснащены системой климат-контроля, обеспечивая комфортные условия при температуре от минус сорока пяти до плюс пятидесяти, восхищению личного состава и вовсе не было предела. Осталась лишь грусть о том, что там, в прошлом, у них не было ничего даже отдаленно напоминающего подобную экипировку… А ведь в состав полученной амуниции входили еще почти что невесомые бронежилеты, удобные разгрузки, вместимостью вполне способные заменить десантный ранец, невиданное оружие…
Сморгнув, Крупенников прогнал нахлынувшие воспоминания, всматриваясь в лица идущих на первое в этом времени боевое  задание ребят. Справятся ли они, сумеют ли не только выполнить задание, но и вернуться? Ведь сколько у них было того времени на овладение всеми этими техническими диковинами? Пара недель – разве срок? Да, все они боевые офицеры, прошедшие, как говорится, огонь, воду и медные трубы, не просто понюхавшие пороха, а сполна испытавшие на себе и своих близких все чудовищные ужасы той  войны. Но – подобная мысль впервые пришла Виталию в голову – многого ли на самом деле стоит их опыт и умение здесь ? Да, ящеров можно считать настоящими фашистами; да, их действия столь же отвратительны и ужасны, как и действия земных карателей, полицаев-предателей или эсэсовцев, но… Те  фашисты, как ни дико это звучит, все-таки тоже принадлежали к человеческой расе, эти же – нет. Что они вообще знают об этих рептилиях? Нет, речь вовсе не о тактике их действий и не о конечных целях, речь о другом. О самих ящерах. О первом в истории, так уж выходит, контакте с неземным разумом. Который волею судьбы оказался столь изощренно-уродливым, что понять его с позиций обыденной человеческой логики просто нереально… Вот затем и идут эти ребята, бывшие разведчики и диверсанты, лучшие из лучших в этом времени, чтобы они смогли ответить хоть на некоторые из заданных вопросов… Ну, а справятся ли? Справятся, он в этом уверен. На то они и элита.
– Вольно, товарищи офицеры, – негромко скомандовал майор. – Я не стану сейчас говорить красивых фраз о чести и долге и тем более не стану рассказывать о вашей боевой задаче. Вы все это и так прекрасно знаете. Потому я просто пожелаю вам удачи, мужики! И попрошу об одном одолжении лично для меня, – комбат оглядел замерший в удивлении строй. – А просьба у меня такая: пожалуйста, возвращайтесь живыми! Все. Лейтенант, командуй погрузку, – кивнул он Зайцу, возглавившему одну из групп.
Отойдя в сторону, Крупенников наблюдал, как четыре тоненьких человеческих ручейка потекли по пластобетону старого военного аэродрома к замершим челнокам, готовым поднять их на орбиту, где уже дожидались корабли. Бывшие спасательные, а ныне носящие не слишком соответствующее истинному положению дел, но впечатляюще звучащее, наименование «корвет». Никаких особых изменений конструкции корабли при этом не претерпели, разве что обзавелись хоть каким-то оружием и дополнительной защитой – установленными в швартовочных нишах вместо спасательных капсул кинетическими ЭМ-пушками да усиленными силовыми экранами. Правда, на борту еще находились противометеоритные мини-торпеды, но что это такое, Виталий не знал и в подробности не углублялся. Было б это оружием – потомки наверняка сами бы им рассказали.
Разведгрупп, по привычке названных «разведывательно-диверсионными», организовали четыре – «Азов», «Бук», «Ветер» и «Глагол». Три из них включали по четыре бойца, в четвертую вошло пятеро, в том числе и комроты старлей Заяц. Никакой смысловой нагрузки обозначения групп не несли, названия придумал лично Харченко, а уж чем он при этом руководствовался, так и осталось тайной. Выбрасываться предстояло на четыре планеты, две из которых испытали на себе первый удар ящеров, а две – были захвачены совсем недавно. По крайней мере, связь с ними нарушилась недавно, что и дало повод счесть их оккупированными противником. Выбор был не случаен, командование не только хотело выяснить, чем занимаются ящеры сразу после высадки, но и узнать, что происходит на планете затем.
С оружием мудрить не стали, экипировавшись облегченными плазменными винтовками, разработанными в прошлом столетии как раз для десантных подразделений, взяв с собой всего по две запасные батареи. Зато гранат для интегрированного в корпус автоматического гранатомета набрали по три боекомплекта – кто-то из местных аналитиков обмолвился, что, учитывая размеры ящеров и проводя аналогии с земными доисторическими формами жизни, наилучшим оружием против них должна стать фугасная или, еще лучше, штурмовая объемно-детонирующая граната. Сказано это было сугубо между прочим, в разговоре, наверняка и сам ученый давно об этом позабыл, но его предположение как-то вышло за пределы штаба и упало в благодатную почву казарменных «разговоров перед отбоем». Результатом чего и стало коллективное решение разведчиков по максимуму экипироваться гранатами, пусть даже и в ущерб остальному оружию. Командование, впрочем, не препятствовало, лишь посоветовало не пренебрегать и возможностями плазменного выстрела, напомнив известную армейскую мудрость: «патронов всегда либо очень мало, либо просто мало, либо – больше уже не поднять».
Глядя, как поднимаются погрузочные пандусы орбитальных модулей и сдвигаются герметичные створки наружных люков, Крупенников вздохнул и двинулся к гравилету, управлять которым научился совсем недавно. До расположения батальона лететь было недалеко, меньше полусотни километров, можно было бы воспользоваться и менее скоростным наземным транспортом, но настроение сейчас было не то. Наслаждаться живописными придорожными пейзажами, доверив управление киберпилоту и откинувшись на мягкую эргономичную спинку кресла, не хотелось.
За спиной один за другим бесшумно поднимались в небо, прибивая ударами невидимых гравитационных вихрей пыль и заставляя тоненько дрожать барабанные перепонки, челноки, увозящие с Земли семнадцать его бойцов.
Куда? Этого комбат не знал.
Может, навстречу смерти, а может, и наоборот – бессмертию…

* * *

На проводы разведгрупп майор Харченко в отличие от комбата не пришел. Буркнул нечто маловразумительное, сославшись на некие дела, и покинул плац. Крупенников, проводив товарища удивленным взглядом, только пожал плечами. До своей комнаты, которую он, несмотря на появившийся личный кабинет, по-прежнему делил с особистом, Виталий добрался уже по темноте, после отбоя.
Внутри было темно.
Крупенников пошарил по стене, нащупывая сенсорную панель, поскольку отдавать приказ голосом не хотелось: отбой – он для всех отбой. Дверей-то нет.
Неожиданно комбат замер, так и не включив свет. Глаза уже адаптировались к полутьме, рассеиваемой далеким отсветом ламп дежурного освещения, и он разглядел грузную фигуру, склонившуюся над выдвинутым столиком.
– Сереж? Ты? – отчего-то неуверенно спросил Крупенников.
Ответом было молчание.
Виталий коснулся панели, зажигая свет. Начальник особого отдела отдельного штурмового батальона майор Сергей Харченко сидел на краю своей койки, глядя в одну точку. Глаза его были страшно расширены. Именно глаза, а не только зрачки. Он почти не дышал. Крупенникову на мгновение даже показалось, что Сергей умер, и вот-вот его тело неуклюже завалится на бок. Но руки особиста жили своей, странной жизнью – кулаки его то сжимались, то разжимались. На лбу майора выступил пот.
– Серега?..
Неожиданно Харченко издал ни на что не похожий горловой звук. Крупенников же, будто что-то поняв или придя к некоему решению, вдруг выключил свет и, сделав два шага, решительно опустился, сел на пластиковый стул напротив особиста.
– Майор, – попытался было рявкнуть он. Не получилось. Почему-то горло засаднило.
Харченко апатично кивнул в ответ.
– Майор?
– Что «майор»? – вдруг вяло поднял голову Харченко. – Что «майор»? Не первый год майор…
– Ты пьян, что ли?
– Я с двадцать второго пьян, – ровным, каким-то механическим голосом ответил особист. – С двадцать второго июня.
Голова его мерно покачивалась в такт произносимым словам.
– Кровью я пьян. Знаешь, скольких я похоронил? Я лично? Да я людей живых до войны столько не видел. А вот с двадцать второго и хороню. И сам убиваю. Сердце рвется, Виталь. И вопрос всего один: почему я живой? Почему мы с тобой Ильченко с Зайцем послали на смерть? Не вернутся они, Виталя. Не вернутся…
– Харченко, ты чего каркаешь?! – попытался было осадить особиста комбат, но тот только махнул рукой в ответ.
– А я ведь боялся всегда… – продолжил тот. – Знаешь, как боялся? Руки тряслись от страха. Я только одним и держался – надо до конца стоять. И стоял. И стрелял. По своим, понимаешь? Было дело, суку одну лично бы придушил. Лейтенантика одного. Бросил свой взвод и сбежал с передовой, а я тогда в заградотряде был. Не выдержал и прямо в харю ему выстрелил, когда допрашивал. Выговор получил, ага. Выговор… А мы под немецкие танки тогда легли. Какие мужики были… А я жив остался, контузило, и только. Почему я, а не они? Вот ответь, комбат, почему?!
– Кончилось все, Сереж, – попытался сказать комбат.
– Не-ет, Виталь, ошибаешься ты, не кончилось! Ничего, млять, не кончилось. Все только начинается. И снова мы – заградотряд. Мы с тобой Ильченку убили сегодня. И Зайца. И мужиков наших. А ради кого? Ради этих ублюдков? Почему не я пошел в атаку, а ребята наши?
Крупенников молчал. В чем-то он прекрасно понимал Сергея, в чем-то – категорически не был с ним согласен. Крохотная комнатка вдруг показалась ему огромным миром – холодным, мрачным и безысходным. Потому что одно дело – говорить, и совсем другое – чувствовать. И в этот миг майор Крупенников вдруг почувствовал…
За что? Что они сделали? Почему им пришлось учиться убивать? Они росли для того, чтобы жить и любить, строить и растить детей. А они убивали. И их убивали. Они горели в танках, тонули в окрасившихся алым реках, истекали кровью, орошая ею родную – и чужую – землю, замерзали в своих дырявых шинелишках в сугробах. И ради кого? Ради этих ленивых, сытых, довольных потомков, которые даже не помнят о той Великой войне, ценой которой была жизнь всего мира?
Справившись с нахлынувшими чувствами, Крупенников, наконец, выдавил из себя:
– Этот мир не стоит наших слез…
Сергей как-то обреченно и равнодушно кивнул. По гладковыбритым щекам беззвучно текли слезы, однако это вовсе не было проявлением слабости. В подобных слезах вообще не бывает слабости, наоборот – в них мужская сила, цена которой надорванное сердце.
– Водки бы, Виталь…
– Сухой закон, Серег…
– Я не усну, Виталь…
– Я тоже, Серег…
Потом они долго сидели и молчали, смоля одну за другой смешные, не угрожающие здоровью сигареты потомков. И у каждого перед глазами проплывали картинки своих воспоминаний. Харченко продолжал стоять насмерть где-то под Воронежем с двумя «максимами» против пехотной дивизии вермахта, а Крупенников все полз и полз под Синявино навстречу немецкой самоходке со связкой гранат в руках. Война, на которой ты был, никогда не кончается. И ты все равно будешь пытаться довоевать за друга, за память, за Родину. Война – она в крови… своей – и чужой…
– Виталь, а тебе не кажется, что все это, – Харченко обвел вокруг головы рукой. – Ненастоящее какое-то?
– В смысле? – не понял Крупенников.
– Да мне вот все время кажется, что мы должны были там, на той высотке остаться. И что сейчас мы ненастоящие, как будто кто-то про нас книгу пишет.
– Еще скажи, голофильм снимает, – ответил комбат, уже привычно пользуясь терминологией будущего.
– Ну, может и фильм… – равнодушно согласился особист. – Хоть голо, хоть не голо…
А потом внезапно война в этой самой недопролитой крови и закончилась. Оба майора так и уснули за столиком, навалившись упрямыми лбами на руки. Ибо знали – смерть преходяща, жизнь – вечна. И жизнь всегда берет свое…
Утром вечного земного августа солнце снова встало, осветив сквозь небольшое окошко под самым потолком двух уставших мужиков, спящих в неудобных позах. Солнечные блики играли на фальшивом латунном золоте одиноких звезд их погон.
К одиноким звездам космоса неслись через гиперпространство их бойцы.

* * *

Утро же началось с ЧП – на построение не явился Финкельштейн. Обычно Яша был пунктуален, всегда подтянут и чисто выбрит. А тут на тебе – пропал! И в комнате его не было еще со вчерашнего вечера.
Собственно говоря, ни добровольцы, ни офицеры штурмбата ничего не заподозрили. Ну, мало ли какие дела у начальства? А вот Крупенников с Харченко были, мягко говоря, недовольны.
Нашли Яшу только после обеда, в ангаре, когда туда пришли танкисты за своими тренировочными «конями». Замполит спал мертвым сном в углу огромного помещения на куче танковых чехлов и маскировочных сетей. Рядом обнаружился и отец Евгений, трезвый и как ни в чем не бывало читающий Библию.
– Та-ак, – мрачно протянул комбат, когда ему доложили об инциденте. – Обоих привести в чувство – и ко мне. Мухой!
Обоих проштрафившихся провели, «во избежание», задворками, дабы не видел личный состав, в штаб.
– Ну что, Яша, рассказывай, – задушевным, как он умел, голосом начал было Харченко. Однако священник его перебил:
– Это я виноват, товарищи офицеры. Я. Нечаянно! Стало быть, мне и отвечать. Мы по рюмочке всего за знакомство, а потом как-то само собой случилось…
– Помолчите, согражданин, как вас там… – обрезал его Крупенников. – И до вас очередь дойдет. Финкельштейн, объяснитесь.
Вместо ответа замполит только кивнул, предварительно икнув.
– Яша, ты же заместитель по политической части, – проникновенно сказал Сергей. – Ты пример для всех. Всех! Особенно для добровольцев. Наши бойцы и не такое видали. А что потомки скажут, ты подумал?
Яша попытался покраснеть, но получилось плохо. Вся кровь, видимо, задержалась в печени, изо всех сил пытаясь очиститься от остатков алкоголя.
– Тварищи… – попытался выговорить он.
– Сам ты тварища! – не сдержался Крупенников. – В прошлые времена тебя как минимум в рядовые бы разжаловали! Устроил тут!
– Товарищ майор, не кипятитесь, – ухмыльнувшись, остановил комбата Харченко. – Видите, товарищ капитан не в состоянии отвечать на наши вопросы. Пусть он проспится. А потом поставим вопрос об исключении товарища Финкельштейна из партии. За подрыв боевого духа подразделения в боевой обстановке.
– Обстакановка у него, – продолжал рычать Крупенников. – А не обстановка.
Финкельштейна слегка качнуло на стену.
– Уведите его на… – и комбат принялся выдавать самые разные эпитеты, прилагательные, глаголы и прочие неопределенные артикли, от которых покраснел бы любой биндюжник или даже сантехник. Когда замполита увели под белы рученьки, перед командирами батальона остался только священник.
– Ну? – первым начал разговор комбат. – Опиумом для народа накачались?
– Да что вы! – неискренне испугался священник. – Коньячком – и все! Ну, я же не знал, что товарищ замполит такой слабый на выпивку…
– Он вообще-то не пьет. То есть не пил, – откликнулся Лаптев, продолжавший во время разговора ковыряться в своих объемных картах.
– То-то он уже после нескольких рюмок упал, – всплеснул руками священник.
– Слушай, батюшка, вот ты мне скажи, как ты умудрился Финкельштейна напоить? Он же вообще не пьет. Никогда. Ну, гхм, почти никогда … – откликнулся особист, чуть смущенно припомнив их недавние посиделки «всем составом», когда Яша спрашивал, нет ли больше коньяка. Впрочем, батюшка об этом никак знать не мог…
– Да понимаете, мы с ним спорили о проблемах мироздания. Верите ли, но именно об этом и спорили. Он сторонник эволюционного развития мира, а я ему про Шестоднев. Вот даже странно мне стало. Он за революционный способ развития общества, а я за революционный способ развития мира. А он, большевик, против революции мироздания.
– А коньяк-то тут при чем?
– Дык я и предложил испробовать сей революционный напиток. Ну он, конечно, отказался. Только я ему рассказал, что первое чудо, которое сотворил Христос, есть превращение воды в вино в Кане Галилейской. А чудо есть революция против законов мироздания. Впрочем, я и товарищу комбату, помнится, об этом говорил, было дело. Вот такие вот пироги…
– Но он же еврей, – не выдержал Крупенников.
– Несть ни эллина, ни иудея! – наставительно поднял палец отец Евгений.
– Вот же русские люди, – усмехнулся Харченко. – Что ни спор, так либо пьянкой заканчивается, либо дракой. Причем не важно, о чем спорят и к какой нации относятся – лишь бы на русском разговаривали. Вот, помню, мы немца в плен взяли, а он бывшим подданным Российской империи оказался. Я допрос проводил, так пришлось взять литру водки. Ох, мы с ним и нажрались… Он под это дело все и выложил, а за стеночкой тонкой у меня стенографистка сидела. Симпатичненькая, зараза…
– Харченко, прекрати, потом расскажешь. Продолжайте, согражданин Смирнов, – оборвал особиста все еще злой комбат.
– Что продолжать? – не понял отец Евгений. – Все и рассказал, как было…
– Я вас предупреждал о сухом законе? Предупреждал?
– Ну… да, товарищ командир, конечно!
– Выводы?
– Э… Наказать!
– А как?
– Сто поясных поклонов. Двести «Отче наш», триста «Богородица, Дево, радуйся», сто…
– Это вы уж сами решайте, – оборвал его комбат. – А для меня вот что. Сейчас идете туда, где вас разбудили, и поступаете в распоряжение танковой команды. Там вам дадут боевую машину. Так вот, каждую детальку этого танка вы лично… – лично! Я проконтролирую! – вычистите своими руками. Понятно?
– Как благословите, – смиренно согласился батюшка и неожиданно поклонился в пояс.
Крупенников кивнул:
– Благос… Э-э… кругом! Да через левое плечо, через левое! Шагом… арш!
– Ничего себе, – хмыкнул Харченко, когда поп исчез. – Он же месяц танк мыть будет! Не круто берешь, командир?
– Не волнует, – буркнул тот. – Дисциплина – это дисциплина. А Яше я чего-нибудь еще покруче придумаю!
– Твое дело, – добродушно согласился особист. – Пойду-ка я на нашего батюшку посмотрю. Поговорю да заодно личные вещи проверю. Вдруг еще коньяка прихватил?
– Только ты еще не нажрись в процессе обыска. А то тоже танки мыть пошлю. И не посмотрю, что ты начальник особого отдела.
– Нажраться?! Без тебя?! Да ни в жизнь! – прижал кулаки к груди особист.
И с хитрой ухмылкой на лице испарился.

Глава 11

Грот, система Электра, 
созв. Волосы Вероники, 2297 год 
К утру туман рассеялся, будто и не было вчерашнего молочного марева, скрывавшего все на свете, и порядком размывшего тропы дождя. Последнему, впрочем, люди могли лишь порадоваться – потоки дождевой воды напрочь уничтожили все следы их перехода. В разрывах древесных крон показалось умытое утреннее небо, украшенное пушистыми кляксами облаков. Электра щедро расплескала по полянке, приютившей товарищей на ночь, солнечные блики. Несмотря на то, что до рассвета жгли костер, сменяясь каждые два часа, под утро окончательно замерзли – Орхонские леса в середине осени все-таки не то место, где можно с комфортом ночевать без палаток и спальников. Пока кипятили воду для чая, согревались физическими упражнениями, затем расселись у огня. Отсыревшая одежда за ночь так и не высохла и сейчас продолжала зябко парить, вызывая озноб и желание еще ближе подсесть к весело пылавшему костерку, рискуя обжечься или пропалить куртки и брюки. Настроение было… да никакого настроения не было… Да, они вырвали у смерти еще один день и еще одно прекрасное солнечное утро, но никакой перспективы впереди по-прежнему не было, словно трое бывших ополченцев все еще брели в непроглядном туманном киселе. Пищи у них, при условии самой жесткой экономии, оставалось дня на два, а прокормиться в лесу, несмотря на туристическое прошлое, им вряд ли удастся. Несмотря на то, что планета относилась к земному типу, в местных лесах совершенно не росли грибы. Охотиться же на мелкую дичь и птицу никто из привыкших к комфорту горожан не умел, да и как охотиться? Стрелять по ним из электромагнитной винтовки? Так после удачного попадания от мелкого зверька просто ничего не останется, а крупной дичи на Гроте после терраформирования не водилось.
Оставалось собирать последние осенние ягоды, но надолго ли хватит этой скудной пищи для трех взрослых мужиков? Да и холодать начнет со дня на день, погода в это время года изменчива. Пожалуй, наиболее разумным было попытаться выйти к ближайшему лесничеству, надеясь, что ящеры туда еще не добрались, и разжиться хоть какой-то одеждой и едой. Или вовсе остаться там, полностью положившись на судьбу. Иди знай, какие на самом деле цели преследуют ящеры? Возможно, они удовлетворятся уничтожением или захватом крупных городов и не станут охотиться за отдельными беженцами, группами и поодиночке скрывшимися в лесах и горах? По крайней мере, перед гибелью ополчения и сводного полицейского отряда в новостях успели передать, что противник захватывает именно города, причем орбитальный удар, уничтоживший Приречье, был скорее исключением, нежели правилом. Судя по отрывочным сведениям из уже занятых районов планеты, человеческие поселения требовались ящерам в неповрежденном виде, со всей действующей инфраструктурой. Увы, к населению это никоим образом не относилось…
– Вик, ты карту хорошо помнишь? А то навигатор ящеры глушат, да и опасно его включать, вдруг сигнал отслеживают.
– Вроде помню, – апатично пожал плечами товарищ, прихлебывая жиденький – заварки оставалось лишь пара пакетиков – чай из термокружки. – Ты насчет лесничества?
– Угу. Больше все равно некуда идти, а так хоть какой-то вариант. Или его видимость…
– Километрах в пяти, вроде бы, кордон был. Помнишь, возле озера?
– Водохранилища, – автоматически поправил Дрег, сосредоточенно морща лоб. – Это было водохранилище. Да, теперь вспомнил. Вот только в какой он стороне, тот кордон?
– Примерно там, – Вик с сожалением заглянул в опустевшую кружку и указал направление кивком головы. – Но точнее не скажу. Предлагаю пока просто идти по тропе, может, по дороге сориентируемся.
– Пойдем вверх по течению ручья, – решил, наконец, Дрег. – Возможно, ошибаюсь, но он вполне может брать начало как раз в том водохранилище. – Согласны?
Товарищи пожали плечами: спорить просто не имело смысла, поскольку точного маршрута никто из них не знал. И помянутое туристическое прошлое ничем помочь не могло – ориентироваться без самой примитивной карты, не говоря уж о спутниковом навигаторе, в девственных лесах планеты было невозможно.
– Ладно, тогда давайте не терять времени, неизвестно, сколько мы лесничество искать будем, – предводитель поднялся на ноги, сделал несколько взмахов руками, разгоняя кровь. Уходить от костра в лесную сырость совершенно не хотелось, однако еще об одной ночевке под открытым небом речь не шла. Не хватало только кому-то из них слечь с температурой! Да и одежда в движении быстрее досохнет.
– Э-э… – только начавший подниматься с земли Вик внезапно застыл, с ужасом глядя куда-то за спину товарищу. Ощутив, как похолодело в груди и по коже пробежали зябкие мурашки, Дрег обернулся, успев подумать, что лежащая на рюкзаке винтовка находится непростительно далеко, метрах в трех. Обернулся – и ничего не увидел, лишь привычные заросли, окружавшие стоянку с трех сторон.
– Ты чего? – он на всякий случай сделал шаг к оружию, хоть и с трудом представлял, что станет делать перед лицом неведомой пока угрозы.
– Там что-то было, – смущенно ответил товарищ. – Что-то двигалось. Или кто-то…
– Ящеры? – рука ощутила прохладный пластик цевья полицейской «восьмерки», потянула оружие вверх.
– А ну, положь винтарь! – рявкнули на интере совсем рядом, завершив фразу каким-то коротким выражением на незнакомом языке. И в тот же миг ветки куста зашевелились, выпуская на полянку размытую, словно неудавшийся фотоснимок, тень. Секунда – и тень приобрела вполне человеческие очертания, превратившись в бойца в каком-то непривычном одеянии. Пятнистый камуфлированный костюм или комбинезон, высокие ботинки. На голове – виденный в историческом фильме шлем явно армейского образца, лицо полностью закрыто щитком. И одежда, и головной убор покрыты камуфляжем, однако понять, какие именно цвета его составляют, невозможно – пятна постоянно меняются, «плавают», незаметно для глаза переходя друг в друга. Оружие вроде бы и не направлено ни на кого из беглецов, но в то же время Дрег был отчего-то уверен, что, возникни такая необходимость, он и глазом моргнуть не успеет, как…
– И руки подними! – дав время рассмотреть себя, продолжил незнакомец. – Молодец. А теперь три шага назад. Можешь сесть, – подняв руку, он сделал короткий разрешающий жест, и на полянку вышли еще трое точно таких же «размыто-камуфлированных». Причем вышли с разных сторон, и Дрег понял, что они не случайно наткнулись на их стоянку, а некоторое время наблюдали за ними, оставаясь невидимыми благодаря своей удивительной униформе.
Незнакомец подошел ближе и забрал винтовку, не глядя, закинув на плечо ремень. И жест этот оказался настолько естественен , настолько привычен  для него, что Дрег, в какое-то мгновение осознав это, вдруг расслабился: человек был ВОИНОМ, бойцом! А, значит, еще не все потеряно, значит, существует СИЛА, способная противопоставить себя кошмарным рептилиям!
– Че смотришь? – добродушно спросил боец, поднимая щиток своего шлема. Лицо его оказалось самым обычным человеческим лицом – кругловатое, с чуть приплюснутым носом и ярко-голубыми глазами, слегка небритое. – Садись, кому сказано. В ногах правды нет, у кого они еще есть, – не совсем понятно докончил он. – Кто такие? Почему с оружием, где не надо, шляетесь? Охотники, что ль? Документы имеем?
Несмотря на явную несерьезность задаваемых вопросов, товарищи этого не уловили и откровенно смутились. Боец же, наоборот, хохотнул и неожиданно опустился на землю, по-турецки сложив ноги. Остальные снова исчезли в зарослях, видимо, взяв полянку под охрану.
– А теперь серьезно, мужики, – глаза незнакомца сузились, от былого добродушия не осталось и следа. – Во-первых, представляюсь – капитан Ильченко, можно просто Василий, разведрота Отдельного офицерского штурмового батальона. Во-вторых, попрошу все же ответить: кто такие и откуда идете?
Переглянувшись, товарищи заговорили все сразу, перебивая и дополняя друг друга. Капитан выждал несколько секунд, поморщился и рявкнул:
– А ну, стоп! Давайте-ка вы, – он кивнул Дрегу как самому старшему. – И без лишних подробностей, пожалуйста. Только факты.
Дрег кивнул и начал рассказывать. Про наспех организованное местной полицией ополчение и розданное оружие, на ознакомление с которым им дали лишь несколько часов. Про уничтоженное одним-единственным ударом Приречье. Про падающие с неба десантные челноки, остановить которые было просто нечем. Про равнодушных, будто роботы из древних фильмов, ящеров, которые прошли сквозь их «оборону» – да, именно так, в кавычках, – даже не заметив этого. Про то, как им удалось скрыться в развалинах пригорода и ночью уйти в недалекие горы…
Неожиданно Василий остановил его:
– Вы сумеете подробнее описать тактику действий противника?
– Ящеров?
– Да, – сдержался, заиграв желваками, тот. – За неимением иного.
– Ну… они высаживались… открывались аппарели… мы пытались стрелять, но не прицельно, ведь они тоже живые… наши инструкторы говорили, что…
– Ясно, спасибо. Еще вопрос – где вы находились, когда по городу ударили с орбиты?
– На позициях, это километров десять от городской черты.
– Ага, – вспомнив кое о чем, капитан вытащил из кармана тактического жилета коробочку радиометра, не слишком умело активировал прибор и провел сенсором вдоль одежды Дрега, пробормотав себе под нос: – Странно, почти не фонит.
– Это зачем?
– Ну, вы ведь находились относительно недалеко от города. А раз радиоактивность за пару дней снизилась почти до нормы, значит, наши спецы сумеют сделать вывод о типе примененного боеприпаса. И соответственно об уровне их технологий. Короче, неважно.
Взглянув на лицо собеседника, капитан понял :
– Оставили  там кого-то?
– Да, – Дрег с трудом выдавил ответ сквозь внезапно пересохшее, сдавленное стальным обручем горло. – Всех, всю семью…
– Понимаю. Сочувствую. У меня у самого мать с сестренкой под бомбежкой погибла.
– А вы… – справившись со спазмом, решился спросить тот. – Вы, значит, военные? Как это называлось… называется – регулярные части?
– Да уж не махновцы какие, ясно, что регулярные, – автоматически пробормотал Ильченко.
– Значит, у нас все-таки есть армия?! Настоящие войска?! – на возглас Дрега отреагировали оба его товарища, и, глядя на их горящие глаза, капитан не решился уйти от ответа. Вот разве что «теперь» не произнес:
– Да, есть. Вы, кстати, жрать хотите? – нарочито грубо спросил он, меняя тему. Дернул плечами, скидывая на землю небольшой плоский ранец, покрытый все тем же размытым камуфляжем. Раскрыв, вытащил три темно-оливковых герметичных пакета выданного им перед выбросом сухого пайка – не понять, что встреченные ими люди голодны, было нельзя. И не такого насмотрелся за два военных года, аккурат с сорок второго по сорок четвертый. Всякого насмотрелся, чего уж там. – Жуйте. Это стандартный рацион, так что как разогреть, наверное, знаете? Так откуда вы, говорите, пришли?..

* * *

– Согражданин Ильченко, вы, что… бросаете нас?! – в голосе Дрега сквозило откровенное отчаяние, и командир разведгруппы поморщился.
– Мы указали вам дорогу к кордону, ящеров там нет, лесников, впрочем, тоже. Пересидите пока, а там, глядишь, что и изменится… – честно говоря, капитан и сам не был уверен в принятом решении. Оставить этих людей – первых встреченных людей на планете – или принять, на свой страх и риск, другое решение? Челнок за ними придет через три дня и будет ждать в оговоренном месте ровно сутки. За это время им необходимо выяснить, что здесь происходит; и выяснить не по сбивчивым рассказам троих скрывающихся от противника беглецов, а подтверждая разведданные собственными наблюдениями и записями встроенных в шлемы камер. Связи с кораблем или, тем паче, командованием у них нет и быть не может; подберут их только на высокой орбите. Ну и что делать?
«А что бы ты, капитан, делал, если б детишек в лесу за линией фронта подобрал? Там, у себя, в сорок третьем?» – неожиданно осведомился внутренний голос.
«Так то ж детишки, а тут здоровые мужики…» – неуверенно парировал капитан. Тоже мысленно, разумеется.
«А если они хуже детей? Если они вовсе за себя постоять не могут, даже в дворовой драке?»
«Не знаю», – сдался Ильченко.
«Знаешь, – не поверило второе я. – Спасешь. И задание выполнишь, и детишек неразумных спасешь. Пусть даже им и годков поболе твоего».
«Вот о задании-то и речь…».
«А о голослепках с их памяти забыл, капитан? Это тебе не тот испуганный пацан, это взрослые люди, которые, пусть даже не осознавая этого, запомнили и увидели куда больше, чем сами думают. Вот тебе и разведданные. Причем вполне информативные».
Капитан угрюмо оглядел беглецов. Ага, именно беглецов – ну, не беженцами ж их обзывать? В конце концов, по реалиям той войны  они, можно так сказать, с оружием из окружения вышли. Стало быть, окруженцы, куда ж их бросать? Хоть они и сущие дети, конечно…
– Броско, – не оборачиваясь, буркнул капитан. По-русски буркнул.
Через пару секунд перед ним вырос дюжий парень двухметрового роста с той самой хрестоматийной «саженью в плечах»:
– Вась, ну шо таке? Ходимо вже?
– Ходимо вже, – передразнил его Ильченко. – Лише не в ту сторону!
И окончательно перешел на русский:
– Короче, так: бери этих гавриков, бери хавки на двое суток на всех и шуруй к месту встречи. И сидеть там, что те мыши. Ясно?
– А чого я?! Ви з ящирками воюватиме, я в тылу сидити? Шо я, крайний?
– Коля, напомнить, как ты в штрафбат залетел? – елейным голосом осведомился капитан.
– Нэ треба, – буркнул разведчик, потупившись. – Те ж мени, другий Харченко з’явився.
– Вот и вперед, – Василий снова оглядел троих «найденышей», переходя на интерлингву. – Вам все ясно?
– Ага, – ответил за всех Дрег, заметно воспрянув духом.
– Положено отвечать «так точно», – мрачно сообщил разведчик. – Как фамилия, товарищ ополченец?
– Герасимов, – с готовностью сообщил тот.
– А товарищей твоих?
– Крупенников и Вейнке, – удивленно сообщил тот.
– Как?! – ошарашенно переспросил Ильченко.
– Крупенников и Вейнке, – испуганно подтвердил Дрег. – Что-то не так?
– Да нет, ничего… А Крупенников – это кто?
– Он, – Дрег указал на лысоватого мужика, за все время их общения не проронившего ни слова.
– Гм, бывает же… У нашего комбата такая ж фамилия. Короче, с этого момента переходите под командование лейтенанта Броско. Его слушать, как собственную мать. Это ясно?
– Так точно, – ответил за всех Дрег.
– Николай, тебе тоже ясно?
– Да ясно, чего тут не понять. Ну и что мне с ними делать? – на интере лейтенант разговаривал совершенно правильно, ухитряясь, тем не менее, сохранять свой непобедимый украинский акцент.
– Оборудуешь лагерь на месте приземления челнока, замаскируешься и жди. Либо нашего возвращения, либо эвакуации. Еда у вас есть, так что костер жечь только по необходимости. Это ясно?
– А то ж. И шо? – Броско снова перешел на привычный язык.
– А ничо́го! – с ударением на первое «о» буркнул Василий. – Сиди и жди. Комм же работает? Вот заодно и запиши все их воспоминания, пусть до мельчайших подробностей опишут, что, где и как с ними происходило. Времени хватит. Задача ясна?
– А чого ж…
– Вот и выполняй, – Ильченко сделал знак оставшимся разведчикам и, не прощаясь, скрылся в зарослях.
– Ну, что, пийшли? – Броско кивнул в сторону зарослей. Совсем не в ту сторону, куда собирались идти трое ополченцев.
Товарищи недоуменно переглянулись – язык был им незнаком. Николай хлопнул себя по шлему, имитируя общечеловеческий жест:
– От я дурень, вы ж людськои мови не розумиэте! – разведчик снова перешел на интерлингву: – Пошли, говорю! Нам еще часа три ножками топать. Зато там уж отдохнем так отдохнем, командир разрешил…

Интерлюдия

Младший лейтенант Коршунков еще со школы мечтал стать героем. И ничто не могло поколебать его мечту: ни тяжелейшая муштра на курсах, ни пшенка три раза в день. Он знал, что стоит ему попасть на фронт, немцы дрогнут и побегут. Когда однорукий капитан орал на него: «Жопу не выпячивай! Как бабу землицу обнимай!» – мыслями Коршунков был уже в Берлине и лично брал в плен Гитлера. 
Ах, как он был горд, когда им присвоили звания! Он немедленно отписался домой, сообщив, что стал офицером Красной Армии. Первый аттестат сразу же перевел родителям в деревню, потратив на себя лишь малехонькую часть. Сапоги новые купил в Военторге. А зачем ему деньги? Он же на казенном всем. 
В этих сапогах и стоял он перед трибуналом. 
А все начиналось так хорошо… 
… – При каких условиях вы нарушили приказ командования полка? 
– Мне показалось, что нужно атаковать по кратчайшему пути, а не ползать в обход по перелескам. Люди у меня уставшие были. Я их пожалел… 
– Показалось… Когда кажется – креститься надо, младший лейтенант! Значит, так пожалел, что вывел прямиком под перекрестный огонь немецких пулеметов? 
– Да… 
Совещались, не стесняясь подсудимого, прямо в землянке. Прокурор был за расстрел. Души двадцати погибших солдат требовали расплаты. Командир полка тоже выразился кратко и просто: 
– Расстрелять мерзавца. Чтобы другим неповадно было. 
Представитель особого отдела дивизии предложил десять лет лагерей, мотивировав тем, что людей не хватает. И тем, что пулю на недоумка жалко. Пусть немцы свои пули на таких тратят, чтобы другим хорошим советским людям меньше досталось. 
На том и сошлись. Десять лет заключения с заменой на три месяца штрафного батальона. 
Медали, ордена он не сдавал. Нечего еще было. А вот погоны, любовно пришитые три недели назад, срезал сам. Почти месяц бывший младший лейтенант Коршунков копал окопы в тылу под присмотром конвоиров. Так мог и срок закончиться, но он все равно рвался на фронт, несмотря на насмешки старших товарищей по несчастью. Домой он отписал, что попал «в совершенно секретную часть». И продолжил пересылать денежный аттестат, правда, урезанный. 
Он знал, что еще докажет, всем докажет, что он – настоящий солдат и хороший офицер! 
Так оно, в общем-то, и вышло. Свой подвиг младлей совершил. Вот только произошло это лишь через три сотни лет… 

Околопланетное пространство Энеиды, система Эрга, галактика NGC 5175, 
2297 год 
Первый пилот корвета «Странствие», в прошлую свою бытность коммерческого разведывательного рейдера ВА-234, уже понял, что это конец. Появившиеся непонятно откуда истребители противника зажали едва вынырнувший из подпространства корабль, и пилот очень сомневался, что лишь для того, дабы вынудить их пристать к одной из высокоорбитальных платформ. Защититься им было нечем: накопители спешно установленных электромагнитных пушек после гиперпрыжка были совершенно пусты, и их зарядка требовала нескольких минут. Система же противометеоритной защиты, рассчитанная на прямолинейно и равномерно движущиеся объекты, просто физически не сможет перехватить маневрирующие ракеты или излучение энергетического оружия…
Увы, он не ошибся, и в следующий миг несколько выпущенных практически в упор ракет вспороли не защищенную мощной пространственной броней обшивку корабля. Тандемная боевая часть одной из них достигла силовой установки, превратив корвет в огненный всполох на черном бархате звездного неба далекой от родной Земли галактики. Последней осознанной мыслью пилота было вовсе не сожаление о собственной потерянной жизни, а искреннее удивление: юркие истребители были слишком, несоразмерно  малы для того, чтобы ими могли управлять ящеры, которые просто не поместились бы в кабине. Люди – да, хоть и без особого комфорта, но уж никак не ящеры.
А вместе с обратившимся в облако раскаленного радиоактивного газа «Странствием» перестала существовать и разведгруппа «Бук», так и не успевшая выполнить свою боевую задачу.
И лишь автоматически сгенерированный сигнал бедствия, посланный бортовым компьютером за тысячную долю секунды до гибели корабля, ринулся к ближайшему маяку-ретранслятору, неся домой короткое послание: «я погиб»…

Мелисса, система Вот, 
туманность NGC 23037, 2297 год 
Выбросились они, нужно признать, крайне неудачно. Автоматика посадочного модуля засекла излучение активного радара и направила челнок в сторону от расчетного района высадки. Поскольку пилоты не знали, есть ли у ящеров системы радиолокации и насколько они эффективны против их антирадарной маскировки, спорить с решением бортового компьютера не стали. Ну а мнение десантников, ясное дело, в расчет не бралось по умолчанию. Впрочем, как и всегда. Вот и пришлось припланетиться (или «примелисситься», если кому так нравится) на этом продуваемом всеми ветрами горном плато. С расчетом, что двенадцати часов группе хватит для спуска в долину, где располагался один из первых захваченных ящерами человеческих городов.
Как бы то ни было, челнок коснулся посадочными опорами каменной россыпи на безымянной вершине, обозначенной на привязанном к местной карте навигаторе индексом «17–88». Упала, ударив по камням, аппарель, по ребристой поверхности простучали пять пар десантных ботинок. Пилоты, убедившись в благополучной доставке ценного груза, закрыли люки и подняли машину в воздух. Забрать группу им предстояло совсем в ином месте через трое суток.
– Готовы, орлы? – старлей Заяц оглядел свою небольшую группу. – Тогда рванули быстренько. Нам еще полтора километра по вертикали сбрасывать.
Разведчики выстроились цепочкой и, отключив активный режим камуфляжа, двинулись в путь. Никакой тропы не было и в помине, дорогу приходилось выбирать идущему первым бойцу, что оказалось не слишком тривиальной задачей – склон был достаточно крутым, сплошь усеянным разнокалиберными обломками породы. Крупные приходилось обходить, порой протискиваясь между ними, или перелазить, что сильно снижало темп движения, но главную проблему составляли россыпи мелких камней, при каждом неосторожном шаге норовящих поехать вниз вместе с неосторожным путником. Столь понравившийся бойцам камуфляж, несмотря на все свои впечатляющие возможности, тут ничем помочь не мог, а портативные антигравы, предназначенные исключительно для добычи, они не использовали, боясь раньше времени разрядить батареи. Зато были десантные ранцы с запасами провизии и воды, забитые под завязку разгрузки и оружие, что своим суммарным весом отнюдь не способствовало легкому спуску.
Примерно на середине спуска разведчикам повезло, и они наткнулись на пробитую какой-то местной копытной живностью тропку, обильно усеянную характерными катышками. Спускаться стало проще, так что витающий в воздухе вопрос о привале потерял актуальность. А там и до леса, покрывавшего предгорье, дошли, оказавшись, можно сказать, в родной стихии. Правда, местный лес оказался поистине девственным и оттого непролазным, зато и «градус» спуска существенно понизился. Сверившись с показаниями привязанного к местной системе координат навигатора, старлей Заяц выяснил, что до цели, города со смешным названием Мурава, еще добрых десять километров, и скомандовал привал. Разведчики расселись на поваленных бурями замшелых стволах, вскрыли упаковки с саморазогревающимися пайками и обменялись первыми впечатлениями о планете. Которые оказались, в общем и целом, положительными: нормальное, мол, место, вот только задолбало по камням, что те горные бараны, скакать. После обеда старлей снова уселся с навигатором, развернув над ним голокарту и прикидывая, с какой стороны лучше выходить к городу, чтобы максимально долго не показываться на открытом месте. Выходило, что наиболее выгодный, почти идеальный вариант – подойти через засаженную лесом зону отчуждения местного космопорта, откуда до самого города останется не больше пяти километров. Можно было зайти и с восточной окраины, где лесной массив начинался буквально в сотнях метров от крайних построек, но для этого предстояло сделать довольно приличный крюк. Проложив и зафиксировав маршрут, Заяц отдал приказ двигаться.

Земля, 2297 год 
Командиру Отдельного офицерского штурмового батальона майору Виталию Крупенникову во второй раз после переноса в будущее захотелось напиться. По-настоящему. Он выполнил свое обещание Харченко и лишь сейчас, после того, как жизнь в батальоне более-менее наладилась, залез во всемирный информаториум. И узнал, что его единственный пра… пра… сколько-то там… внук жил на планете Грот, той самой, куда вчера отправилась на разведку группа «Ветер» под командованием капитана Ильченко. И той самой, с которой пять дней назад прервалась связь. Что, согласно нынешним реалиям, означало лишь одно – вторжение. Собственно, потому и отправили на планету одну из разведгрупп. Его звали Вик Крупенников, и работал он хирургом местной областной больницы. До вторжения, разумеется, работал. А сейчас?
– Не занят? – в кабинет заглянул Харченко.
– Нет, – хриплым голосом ответил майор, поспешно свертывая голоэкран.
– Что смотришь? Местные красоты? Или кандидаток на титул мисс…
– Сергей, – комбат с трудом подбирал слова. – Насчет моей семьи… ну, то есть потомков…
– Нашел, значит? – Харченко тяжело опустился в кресло, поерзал, устраиваясь поудобнее.
– Да. Ты знал?
– Конечно. Потому и отправил туда группу. Ильченко – тот еще профессионал, двенадцать «языков» за плечами. Настоящий волчара. Если кто и сможет разыскать…
– Сергей…
– Хорошо, извини, – подозрительно быстро сдался особист. – Может, и глупость сморозил. Население планеты до вторжения – почти полтора миллиарда душ. Согласен, шансы почти нулевые. Эмм… ну, хорошо, нет никаких шансов, Виталик. Но я ведь попытался, а?
– Попытался, – сумрачно согласился тот. – Спасибо.
– Твою мать… – подвел итог Сергей. – Совсем хреново?
– Хоть ты-то не лезь в душу, а? ЭТО никак по твоему ведомству не проходит.
– Ой ли? – хмыкнул Харченко. – Ну, не хочешь, не говори. Пойдем, по маленькой примем?
– Сами же решили…
– А за успех наших ребят? Три группы нормально выбросились, от четвертой, правда, пока подтверждения не получено. Теперь бы еще вернулись нормально… И батюшка, кстати, не против.
– Кто?!
– Отец Евгений, – совершенно серьезно ответил особист. – А ведь не справедлив ты к нему, комбат. Нужен он нам.
– Нужен?! – все еще ошарашенно переспросил Виталий.
– Представь себе, да. Нужен. Глядишь, и тебе когда сгодится. Тихо, комбат, не взрывайся, что тот снаряд, который тебя сюда отправил. Потом поймешь. Мы тут с попом переговорили…
– Небось, за фляжечкой его? – язвительно осведомился майор, тут же отчего-то и устыдившись собственного порыва.
– Неважно, – бесшабашно помотал головой Харченко. – Не твоего ума, комбат, дело. А в дела особого отдела ты вроде никогда особо и не лез, – особист не обратил внимания на случайный каламбур.
– Да иди ты… – отрешенно махнул рукой Крупенников. – Ладно, хрен с тобой. Пошли.
– Ну, пошли, – согласился Сергей, хитро ухмыльнувшись.
Впрочем, погрузившийся в свои размышления Крупенников этого не заметил…

Мелисса, система Вот, 
туманность NGC 23037, 2297 год 
– Вот и добрались потихоньку, – пробормотал себе под нос Заяц, поднося к глазам бинокль. Бинокль был хороший, не чета тем, к чему он привык в своем времени. Да что там «хороший» – отличный! Никакой трофейный Цейсс ему и в подметки не годился. Двадцатикратный, оснащенный системой стабилизации (очень даже нужная штука, поскольку после неслабого марш-броска руки слегка подрагивали), способный работать в дневном и ночном режимах. Да еще и с возможностью фото– и видеосъемки с сохранением информации на встроенном накопителе.
Несколько секунд лейтенант вглядывался в открывающуюся картину, затем чуть слышно присвистнул не в силах сдержать эмоции:
– Ого! На-ка, глянь, какие у них тут расклады, – прибор перешел в руки младлея Чердыклиева, некогда залетевшего в штрафбат через короткий и не слишком успешный роман с сестричкой из медсанбата. Вернее, по всем физиологическим данным, роман получился как раз вполне успешным, но вот третий угол спонтанно сложившегося любовного треугольника отчего-то был иного мнения. И штабной капитан отправился в тот самый санбат со сломанной челюстью. Ранение обидное, конечно, но на войне всяко бывает, особенно, когда вокруг кипят поистине шекспировские страсти. Ну, а Чердыклиев, понятное дело, получил свое право искупить вину кровью…
Младший лейтенант не отдавал бинокль минут пять, а когда отдал, сформулировал итог наблюдения по-разведчески кратко:
– Песец! Ни… не понимаю. Че за херня, командир?
– Вот в том-то и дело, что херня, – задумчиво согласился Заяц, снова приникая к обрезиненным окулярам.
Удивляться и впрямь было чему: на четко видимом с их позиции поле местного космодрома стоял огромный, почти полтора километра длиной, пространственный транспорт. Стоял, напрочь разметав при посадке третью часть технических построек космопорта: корабли подобного класса вообще не приспособлены для посадки на планеты. А уж если кому-то удавалось опустить исполинскую тушу ПТ на поверхность, взлететь он уже не мог. Ни при каких обстоятельствах.
Но удивление разведчиков вызвало не это: вокруг разгружаемого транспорта активно копошились люди. Люди, использующие в качестве грузчиков тех самых ящеров, что, согласно просмотренным перед выбросом записям, только и думали, что употребить оных гомо сапиенс в пищу! Сейчас же наблюдалось нечто совершенно диаметрально-противоположное: кровожадные ящеры послушно разгружали исполинский корабль, толкали гравитележки с грузом, прибирали усыпанное обломками поле! Люди же со вполне хозяйским видом прохаживались меж ними, руководя разгрузкой и раздавая указания. И – они были вооружены! Не все, конечно, но многие, одетые в одинаковую темную униформу. С такого расстояния Заяц не мог разглядеть, чем именно, но – вооружены …
Разведчики, по очереди воспользовавшись командирским биноклем, отошли на сотню метров в глубь леса и собрались на совет. Начал Заяц:
– Ребята, вы все сами видели. Ящеры ящики таскают, а люди за ними приглядывают. И не похоже, что крокодилов это особенно смущает, скорее, наоборот – бегают, что те дрессированные собачки в цирке. Как будто даже и боятся… Не шибко схоже с тем, о чем нам говорили и показывали, верно?
– Короче, командир, – совершенно седой в свои неполные сорок капитан Махнов пожал плечами. – Тут всего два варианта. Или нам наврали, или мы чего-то сильно недопонимаем. Поскольку в первое я не верю – правильно, мужики? – значит, выход один – брать языка да поговорить с ним… с пристрастием. Выяснить, так сказать, что да как!
– Ну, языка-то нам по-любому брать нужно, вот только… – засомневался Заяц.
– Ты про ящерицу? Так я не о том. Теперь, – Махнов особо акцентировал это самое «теперь». – Нам именно человечка  брать надобно. Да и поговорить с ним по душам. А лучше двух сразу, а то вдруг первый при допросе загнется… Ну, вот где-то так я понимаю.
– Согласны, мужики? – решился старлей.
– Понятное дело, согласны, – загудели разведчики. – Как темнеть начнет, возьмем любого из этих, что по полю слоняются. А пока обстановку срисуем.
– Добро, – кивнул командир группы. – В город не суемся, попробуем ограничиться космодромом. Чердыклиев, Углов, останетесь здесь. Один наблюдает, второй в охранении, через полчаса меняетесь. Особо отметьте, в каких зданиях собираются люди, в каких ящерицы. Все ясно? – названные разведчики дружно кивнули.
– Остальные за мной, прошвырнемся тихонько по округе, глядишь, еще чего высмотрим. Время у нас пока что имеется…

Грот, система Электра, 
созв. Волосы Вероники, 2297 год 
Капитан Ильченко задумчиво грыз травинку, нисколько не беспокоясь по этому поводу. Ксеноботанику им, за неимением времени, не преподавали даже вкратце, так что и мысли о том, что местная флора может чем-то угрожать человеческому организму, он не допускал. Да и привык он размышлять именно так, с травинкой или соломинкой во рту. Со спичкой, на худой конец, буде дело происходило зимой. Там, на Земле, привык.
Остальные двое разведчиков, младлей Коршунков и лейтенант Перцев, живописно расположились неподалеку, сами того не осознавая, почти точно копируя известную картину «Охотники на привале». Собственно, так оно и было: и привал имел место, и охотники. На крупную дичь, очень такую крупную… Так и не успевший совершить в земной реальности свой желанный подвиг, младший лейтенант сосредоточенно изучал карту местности, развернутую над поверхностью комма, видимо, прикидывая наиболее подходящее для будущего героизма место. Перцев, с усмешкой поглядывая на младшего товарища, уминал пищевой рацион, пользуясь для этого не стандартной одноразовой ложечкой, а трофейной немецкой ложковилкой, с которой не расставался с сорок второго и которую ему вернули после санобработки в числе прочих личных вещей.
Выбросив изжеванную травинку, капитан автоматически сорвал новую и отправил в рот, продолжая размышлять. Итак, Приречье, изначально и бывшее их целью, после разговора с обнаруженными в лесу беглецами отпало само собой. А до ближайшего крупного города – две сотни километров. Это по прямой. А если по огибающей горные отроги и лесные массивы дороге или достаточно редким в этих местах тропам, так и вовсе почти три. Смешное, конечно, расстояние при наличии любого более-менее скоростного транспорта… но у них на данный момент никакого транспорта нет. Как и уверенности, что и этот город не постигла печальная участь Приречья.
Вот и решал капитан, что делать, уже целых три травинки решал…
Шарить по округе, не слишком удаляясь от района эвакуации и надеясь на случайную удачу? Глупо, ведь у них вполне конкретное задание: любой ценой выяснить, чем занимается противник на оккупированных территориях, и постараться захватить хотя бы одного ящера. Последнее, несмотря на солидные размеры «крокодилов», было вполне выполнимым: перед выбросом их снабдили парализующими препаратами и переносным антигравитатором грузоподъемностью до тонны. Строго-настрого наказав не расходовать батарею антиграва ни для чего, кроме как для транспортировки усыпленного ящера к месту посадки челнока. Но вот где его теперь найти, этого самого ящера? Все-таки идти к разрушенному Приречью? Сомнительно, что ящерицам есть, чем заниматься на радиоактивной пустоши, раскинувшейся на месте города. Тогда что? Добираться до Горного, как назывался ближайший населенный пункт, рискуя при этом сломать все графики движения? Связи-то у них нет, отложить посадку модуля нельзя, да и никакого антиграва не хватит на такую дорогу…
Ильченко мысленно прокрутил в голове карту – в отличие от «молодого» Коршункова комм ему для этого нужен не был. Что ж, есть и еще один вариант – небольшой городок в полусотне километров отсюда. Эдакий среднестатистический райцентр с названием Высел и населением в пару тысяч душ, если мыслить привычными земными категориями. Правда, идти туда придется через два довольно сложных перевала, зато есть шанс хотя бы выяснить, интересуют ли врага небольшие населенные пункты, а при совсем уж большой удаче и языка на обратной дороге с собой прихватить. Ладно, на том и порешим…
– Подъем, бойцы, – скомандовал капитан, первым пружинисто поднимаясь на ноги. – Перец, дожрал, наконец? И как в тебя столько влезает…
– Сам удивляюсь, – сыто хихикнул лейтенант, активируя ликвидатор использованного пайка. Зеленый пластиковый контейнер потемнел, съежился и рассыпался невесомой пылью. Между прочим, пылью, напрочь отбивающей нюх у самой лучшей ищейки – тоже военная разработка, кажется, из XXII века.
– Коршунков, тебе что, особое приглашение нужно? Гаси свой комм и собирайся. Выходим через три минуты, – Ильченко принципиально называл его или по званию, или по фамилии, считая, что боевую кличку еще нужно заслужить. Ну, какой из него пока что Коршун? Никакой. Не Вороной же звать? Младлея в отличие от Перцева и Броско он раньше не знал, ни в штрафбате, ни до того. А с теми, с кем ни разу не ходил за линию фронта, привык держаться с осторожностью. По крайней мере, до первого боя или первого рейда в тыл врага… – Готовы? – капитан придирчиво оглядел бойцов, затем место привала. – Активируйте камуфляж, боевой режим «три». Погнали…

Глава 12

Мелисса, система Вот, 
туманность NGC 23037, 2297 год 
Пробираться на территорию космодрома решили со стороны разрушенных при посадке транспорта строений – и риск меньше, и спрятаться есть где. Стремительно упавшие летние сумерки лишь упрощали задачу, с одной стороны, повышая эффективность камуфляжа, с другой – не препятствуя работе встроенных в шлем систем ночного видения. Шли двумя группами, пофлангово. С правого – Заяц, Чердыклиев и Инвадзе, с левого – Махнов с Угловым. Первая тройка должна была взять ящера, вторая – одного из людей. Или двух, как недавно предлагал капитан.
Куда именно идти, потратившие несколько часов на наблюдение разведчики знали: с наступлением сумерек работающие на разгрузке транспорта рабочие, и ящеры, и люди, разошлись по своим помещениям. Люди, выставив вокруг корабля охрану, прямо скажем, весьма символическую, большей частью отправились в двухэтажное здание на противоположном конце поля, некогда занимаемое какой-то из служб космопорта. В основном это были те самые одетые в одинаковую униформу охранники. Остальные же погрузились в припаркованные неподалеку гравилеты и отбыли в сторону города, заставив Зайца разочарованно выматериться. Охранники тоже были неплохой добычей, но захватить кого-то из руководства было бы куда желанней. С другой стороны, пропажа одного-двух охранников наверняка не вызовет такого резонанса, как нападение на их начальство, какого бы ранга оно ни было.
Ящерицы же, завершив работу, плотной толпой двинулись к приземистому зданию у самой границы космодрома, более всего напоминавшему привычный земной склад или ангар, чем, скорее всего, и являлось. Никакой охраны у входа ни они, ни люди не выставляли, видимо, за ненадобностью. Вот только интересно, за какой именно ненадобностью?..
Невидимые в наступающей темноте разведчики без помех преодолели несколько сот метров открытого пространства и разделились, выдвигаясь к намеченным целям. Заяц со своей группой выждал оговоренное время, предоставляя Махнову возможность преодолеть половину расстояния до здания, и двинулся к «крокодиловому бараку», как успел обозвать строение Чердыклиев. Вблизи ангар оказался даже больше, нежели представлялось, – одни только раздвижные двери были метров семи в высоту; сам же он тянулся метров на сто, не меньше. Двери заперты не были – как и небольшая калитка в человеческий рост в правой створке. Оставив Инвадзе снаружи, Заяц с Чердыклиевым, страхуя друг друга, вошли внутрь. Вошли – и замерли, пораженные неожиданной картиной, бесстрастно отображаемой системой ночного видения на забралах шлемов. Это был не ангар, это был… хлев. Ящеры, те самые, которыми их пугали с экранов голопроекторов и которые, согласно бытующему мнению, закономерно и бесстрастно истребляли саму человеческую расу, вповалку спали прямо на полу, между какими-то застывшими механизмами, погрузчиками, штабелями контейнеров. А уж вонь, чудовищные миазмы которой витали под сводами бывшего ангара, описать и вовсе было невозможно… Вот оттого и возникло подобное сравнение: хлев. В самом плохом смысле этого слова. Если они и были космическими захватчиками, то какими-то очень странными захватчиками.
– Чердак, – едва слышно произнес лейтенант, прекрасно зная, что встроенная в шлем аудиосистема донесет до подчиненного даже самый тихий шепот. – Что делаем? Берем?
– Угу, – согласился тот. – Только тихо-тихо. Парализатор у тебя? Давай вон того, крайнего…
– А если? – Заяц не закончил фразы, понимая, что товарищ поймет его и так.
– Тогда гранатами – и отходим, – Чердыклиев легонько хлопнул себя по разгрузке, имея в виду выданные им перед выбросом штурмовые объемно-детонирующие гранаты. – Если даже всего по парочке зафигачим, тут камня на камне не останется. Правда, уходить придется в темпе вальса. Годится?
– Давай, – не слишком уверенно согласился командир группы. – Готовь антиграв, сейчас я ему укольчик на сон грядущий сделаю. Если все срастется, вытаскиваем тихонько, и…
– Так, командир, двери сначала нужно открыть, – резонно возразил младлей. – Нам такую тушку через калитку не протащить.
– Вот, блин, точно! – раздраженно буркнул Заяц. – Ладно, иди, открывай, только тихо, а я пока нашего крокодила упокою, – старлей вытащил из кармашка тактического жилета трубочку парализатора и, как учили, сдвинул пластинку предохранителя, активируя систему принудительного впрыска сильнейшего анестетика. Если земные медики и ученые-биологи не ошиблись, пяти кубиков этого препарата было достаточно для полного «отрубона» любого живого существа весом до пятисот килограммов на срок до пяти суток.
Спящий ящер оказался куда более впечатляющим, чем казалось при наружном наблюдении или на голосъемке. И еще более впечатляющей была исходящая от него вонь. Старший лейтенант Заяц мог, конечно, перевести фильтры шлема в замкнутый режим, но отчего-то делать этого не стал. Ему хотелось  ощутить всю нечеловеческую мерзость противника. И царивший под сводами бывшего ангара запах лишь помогал в этом.
Не особенно заботясь относительно собственного обнаружения, – на что способны их «хамелеоны», он успел убедиться еще за время краткого обучения на Земле – Заяц прижал трубку к чешуйчатому бедру ближайшего ящера и решительно надавил кнопку активатора. Негромкий щелчок обозначил, что нейротоксин впрыснут под кожу… то есть под чешую противника. Отсчитав пять секунд, старлей ощутимо пихнул ящера прикладом. Ноль реакции. «Вот и спи себе, – злорадно подумал он. – Надеюсь, когда проснешься, тебе будет очень плохо».
Неслышно подошедший Чердыклиев уже подготовил обвязку антигравитационной системы, на которой им предстояло транспортировать пленника к месту посадки модуля. Трех минут, обильно сдобренных непривычным для языкового пространства Мелиссы русским матом, вполне хватило, чтобы разобраться с антигравом. На четвертой минуте трофейный ящер величественно выплыл сквозь приоткрытую створку ангарных ворот. Заяц, расстегнув кармашки разгрузочного жилета, протянул товарищу две из четырех своих гранат, многозначительно кивнув в сторону ангара. Чердыклиев понимающе кивнул: до утра еще уйма времени, успеют уйти. А вот утром? Утром крокодилов ждет неплохой сюрприз. В виде неслабого вакуумного взрыва, после которого от этого зловонного барака со всем его не менее вонючим содержимым ничего не останется. Да и за группу Махнова нечего опасаться: взрыватели гранат будут поставлены с отсрочкой в три часа, как и было оговорено с мужиками перед выходом…

Рисковать, проникая в здание, Махнов не решился. Неизвестно, какие там замки на дверях. Иди, знай, наверняка что-то электронное – к чему ненужный риск? Двоих расслабленно курсирующих вдоль периметра часовых, только недавно заступивших на пост, вполне достаточно. Если все сделать четко, то до их смены они уже уйдут в лес, а там ищи-свищи. Вряд ли местные что-то знают – точнее, помнят – о тактике партизанской войны, а, значит, и бояться нечего… Ну, а коль у них предусмотрена перекличка, так ведь и рации они тоже с собой возьмут.
– Ну, что, командир, поехали? – усиленный крошечными наушниками голос Углова оглушил, и капитан раздраженно убавил звук, словно тот мог вырваться за пределы тактического шлема.
– Ага. Витька, бери своего и уходи, я следом.
– А ты, капитан?
– Сказал же, следом. Мой еще только на обход пошел. Все, работаем. Встретимся уже на точке, если что, меня не ждать, это приказ. Вперед.
– Понял, – Углов невидимой тенью скользнул за угол здания.
Махнов, помедлив с секунду, двинулся вдоль другой стены, нагоняя ушедшего часового.
Все прошло, словно на тренировке. Ради интереса капитан даже немного обогнал свой «объект» и несколько секунд бесшумно шел чуть впереди, убеждаясь, что режим невидимости полностью оправдывает свое название. Затем ему это надоело, и он отправил часового в нокаут коротким ударом в челюсть. Склонившись над поверженным противником, Махнов убедился, что не переусердствовал с ударом: пленный был жив. Кряхтя, он взвалил языка на плечи и побежал в обратном направлении, успев мимоходом подумать, что, несмотря на все фантастические технические изыски XXIII столетия, языков приходится тягать так же, как и в родном XX веке. С другой стороны, антиграв им выдали из расчета захвата ящера, так что нечего и жаловаться. Придет в себя, заставят ножками побегать, обычное дело. Что немецкий унтер, что не пойми кто… все едино. «Вперед, падла, шаг влево, шаг вправо… сам понимаешь».
С группой Махнова они встретились уже у кромки летного поля. Похоже, Виктор сработал куда тоньше – по крайней мере, «его» язык бежал сам, резво перебирая ногами. С кляпом во рту, разумеется, и впечатляющим фингалом под глазом. Заведенные за спину руки были наспех связаны куском проволоки (и где только достал, проныра?!), а на спину навьючен непонятного происхождения рюкзак и трофейная винтовка.
Обменявшись с товарищем взглядом, Махнов тяжело – драгоценный «груз» давил на плечи всеми своими бессознательными семьюдесятью килограммами живого веса – потопал следом. До леса оставалось еще почти полкилометра, и пройти эту дистанцию предстояло без задержек. В наступившей темноте «хамелеоны» были идеальным средством маскировки, однако лишенные «невидимости» пленники сводили это преимущество на нет.
Через десять минут они встретились с группой старлея Зайца, добывшей своего ящера, заботливо спеленатого ремнями антиграва. В иной ситуации открывавшаяся взорам картина могла бы показаться комичной, уж больно необычно выглядела парящая над землей туша; в любой иной – но не сейчас. Счет шел на минуты, и покинуть открытое пространство предстояло как можно более быстро.
Разведгруппа выполнила задание, однако главное все еще оставалось впереди. Пленных необходимо было доставить в штаб. Желательно – живыми. Если же нет – то допросить, предоставив комбату и начальнику штаба записанные на камеру комма сведения. Сведения, необходимые как воздух. Сведения, ценность которых измерялась сотнями жизней их боевых товарищей и миллиардами жизней разучившихся воевать людей…
Грохот мощного взрыва догнал их, когда обе части разведгруппы уже входили под защиту леса. Люди остановились лишь на несколько секунд, ровно настолько, чтобы успеть увидеть вздыбившийся над космодромом огненный пузырь вакуумного взрыва. Офицеры переглянулись.
– Рановато, – буркнул Заяц, опуская ненужный на таком расстоянии бинокль. – Не успели уйти…
– Зато к месту, – хмыкнул Махнов. – Кстати, поздравляю, товарищи офицеры. Мы только что открыли наш личный счет. И снова воюем.
– Ты о чем? – непонимающе обернулся к товарищу запыхавшийся – последние метров триста разведчики преодолевали уже бегом – старлей.
– О том, что мы только что нанесли противнику первый удар и первые потери. Штук с полторы сотни сегодня набили, к гадалке не ходи. Разве нет? Опять же, ангар на воздух подняли, чем не диверсия? В общем, теперь нам пощады от ящериц ждать не придется.
– Можно подумать, раньше приходилось, – фыркнул Углов, поддергивая на плече ремень штурмовой винтовки. – Ну что, мужики, рванули в ускоренном темпе? А то ведь скоро фрицы… тьфу, то есть крокодилы, могут и в погоню ломануться, а оно нам нужно?
– Не очень, – в тон ему ответил командир группы. – Короче, так. Челнок придет завтра, точку эвакуации вы все знаете. Доберемся мы туда в лучшем случае часов за семь. Если будет погоня, придется разделиться, пленные сейчас важнее. Двое останутся в прикрытии, трое уходят с грузом. Это приказ, обсуждать не будем. Ясно? С допросом придется погодить, шумновато мы ушли. Все, погнали. Время.
Спустя двенадцать часов прикрытый невидимым для радаров противника «плащом» холодной плазмы посадочный модуль подобрал троих десантников, двух пленных людей и так и не очнувшегося ящера. Оставшиеся в прикрытии старший лейтенант Заяц и лейтенант Инвадзе к точке сбора группы не вышли. Поскольку перед этим разведчики слышали вдалеке грохот боя, ждать товарищей не стали, прекрасно понимая, чем все закончилось. Да и последний отданный старлеем приказ был недвусмыслен – группу прикрытия не ждать ни при каких обстоятельствах. Пилоты ожидавшего их корвета лишь подтвердили опасения бойцов: на сделанной с орбиты записи было четко видно, как разведчики завели преследователей в заросший редким лесом глубокий распадок, избранный ими для засады, продержавшись вдвоем против полусотни ящеров и десятка людей почти час. Час, которого хватило, чтобы основная группа, несколько раз сменив направление, успела наверняка оторваться…
Ушедший в гиперпрыжок корабль понес к Земле драгоценный груз и поистине ценнейшие сведения, ведь там, на далекой прародине человечества, никто и не подозревал, что ящеры вовсе не поставили своей целью полное уничтожение цивилизации, а выполняют некую другую, пока не совсем понятную, цель…

Земля, 2297 год 
Уже почти проснувшийся Крупенников несколько секунд прислушивался к знакомому вроде бы зуммеру, пытаясь понять, что это означает. Наконец понял: личный канал связи с Автарком. Ну, а зудит, разумеется, его собственный наручный комм, который он, как обычно, оставил, ложась спать, на столике. Засыпать с довольно-таки увесистой нашлепкой на запястье он так и не привык, не в пример тому же Харченко, который, похоже, и в душ ходил с полюбившимся приборчиком. Впрочем, коммуникатор был водонепроницаемым.
Нащупав комм, Виталий принял вызов. Голографическое лицо Клауса Маурьи выражало почти что вселенскую скорбь:
– Простите, что разбудил столь рано, согражданин… товарищ майор! Но дело очень, чрезвычайно важное!
– Что случилось? – окончательно проснулся майор.
– Примите и раскройте отправленный вам файл. Копии получат Харченко и Лаптев. Это суммарное заключение наших лучших аналитиков и ученых, сделанное на основе как прошлых данных, так и информации, добытой вашими героическими разведчиками из двух вернувшихся партий… – вероятно, Автарк собирался далее выразить сочувствие по поводу погибших бойцов, но комбат его прервал. Может, и грубовато вышло, но засевшая в груди боль еще не рассосалась, и тревожить память павших ничего не значащими словами не хотелось. Еще и это сугубо гражданско-пиджачное словечко «партий» – что они, геологи, что ли?! Ни один здравомыслящий военный человек никогда не назвал бы разведгруппу «партией».
– Что там?
– Просмотрите и поймете. До свидания. Если понадоблюсь, я буду на прямой линии.
– Хорошо, – Крупенников первым сбросил вызов.
Поднявшись с койки, он сделал несколько разминочных движений, разгоняя кровь, хотел было закурить, но передумал. Автарк, при всех его «но», отнюдь не тот человек, чтобы за просто так будить в такую рань. Значит, ученые и впрямь что-то накопали. Эх, если б вернулась еще и группа Зайца, неужели и она погибла, как и ребята из «Бука»?! А вот Ильченко с Дробовым – молодцы, ох, молодцы: и по ящеру добыли, и с минимальными потерями вернулись. А уж о том, кого  привез с собой капитан, Крупенников и вовсе старался не думать. Пожалуй, прав Харченко, что позволил обменяться с потомком лишь парой-другой ничего не значащих фраз, пообещав, правда, после устроить им подобающую встречу. Пусть Вик Крупенников, его сколько-то-там-правнук, пока не будет в курсе их родства. Не время сейчас, точно не время. Подобное знание расслабляет, а расслабляться сейчас смерти подобно. Подождем…
Не заправляя постель, комбат быстрым шагом дошел до кабинета и активировал стационарный коммуникатор. Набрав личный код, вошел во внутреннюю сеть, принимая присланный Автарком файл. Раскрыл и углубился в чтение, с каждой минутой все больше и больше хмурясь…
Из подробнейшей аналитической записки, снабженной множеством схем и голограмм, которые майор пока пропускал, выходило, что ученые твердо убеждены, будто ящеры не являются инопланетянами в общепринятом смысле этого слова. И даже больше: ученые, особенно биологи (как обычные, так и с приставкой «ксено») и палеонтологи, уверены, что они – искусственно выведенные существа с недолгим, но весьма интенсивным, «самосжигающим», жизненным циклом и достаточно примитивным разумом, примерно соответствующим уровню развития человеческого ребенка. Оснований для подобного вывода приводилось несколько. Например, внешний вид – ящеры были почти точной копией доисторического земного тираннозавра, несколько уменьшенной в размерах. Или, если уж совсем углубляться в сугубо палеонтологические детали, дейнониха. Передние конечности у них были развиты гораздо лучше, нежели у исчезнувшего миллионы лет назад прототипа, и могли успешно управляться с ручным оружием, орудиями труда или простейшими работами, но о том, чтобы выполнять мелкие и точные движения, и речи не шло. Управлять транспортом, работать на компьютере или создавать хоть сколь-либо сложные механизмы они не могли априори. Что автоматически позволяло сделать и еще один вывод: подходящее к их «рукам» оружие создали не сами ящеры. Им помогли. Очень неплохо помогли: обучили, вооружили и доставили к предназначенным к оккупации планетам. А там – спустили с поводка, позволив делать то, что они умели и хотели делать. Иными словами, на поверхности им позволили в полной мере реализовывать свой инстинкт хищника, вполне возможно, еще и подкрепленный неким обучением или тренингами…
И вопрос теперь стоял лишь в том, чтобы понять, кто же эти неведомые кукловоды?..
Коротко, но эмоционально выматерившись, Крупенников все-таки закурил, бегло просматривая текст еще раз. Однако… А ведь это в корне меняет все прежние представления об этой идиотской, прямо скажем, войне! Если ящерицы – всего лишь грубая мускульная сила, то самое столь привычное «пушечное мясо», то, значит, и воевать им придется, по сути, не с ними, а с теми, кто ими управляет. Вот только где их найти и кто они? Некие Чужие, решившие натравить своих верных «собачек» на человечество, растерявшее былые зубы и способность любой ценой отстаивать право на жизнь? Шагнувшая в эволюционном плане значительно дальше рядовых сородичей гипотетическая «верхушка» ящеров? Или все же что-то другое, пока вынесенное за скобки и неведомое?..
Майор раздраженно свернул экран и крутанулся в кресле, уставившись в окно. Рассвет уже вступил в свои права, робкая утренняя серость сменилась густой южной небесной синевой. Сидящая на ветке дерева пичуга, склонив набок голову, с интересом глядела в приоткрытое окно, видимо, решая важный вопрос, рискнуть ли ей, попытавшись проникнуть внутрь, или не стоит. Крупенников улыбнулся, с трудом подавив желание сходить в столовку за куском хлеба, – все равно не успеет, улетит. Или он ее сам спугнет. Вот если кормушку сделать, как в детстве, да на дерево присобачить…
– Здоров, – раздался от двери бас Харченко. Как тот ухитрялся при его комплекции подходить столь бесшумно, комбат так и не понял. Впрочем, дверь в кабинет он не закрывал, именно предвидя скорый визит особиста. В том, что он придет, сомнений не было…
– Если хочешь спросить, читал ли я аналитику, отвечу сразу – читал.
– Да ясное дело, – Сергей грузно опустился в кресло напротив стола, поиграл клавишами на подлокотнике, подгоняя сиденье и спинку по фигуре. – Вот и я читал, да… Какие есть предположения?
– А у тебя? – вполне в духе города, где располагался батальон, вопросом на вопрос ответил майор.
– Верхушку нужно искать, это и так понятно, – пожал плечами особист. – Головку, мать ее, рубить. Логово зверя, образно говоря.
– И где ты ее искать собрался? – меланхолично ответил комбат. Вспугнутая голосом Харченко птица вспорхнула с ветки, и Виталию отчего-то стало грустно.
– Где-где… – пробурчал тот в ответ. – Не знаю, где. Срифмовал бы, конечно, где именно, да только не поможет. Идеи есть?
– Нет. Послушай, Серег…
Крупенников не договорил, прерванный экстренным сигналом комма. Обменявшись с особистом коротким взглядом, майор принял вызов. Сообщали о выходе на связь группы «Глагол» под командованием старлея Зайца. Корабль только что благополучно финишировал (заодно нарушив ряд международных соглашений о статусе внутренних планет) из гиперпространства где-то между орбитами Венеры и Меркурия, немедленно отправив сообщение по грависвязи. Включив звук, комбат прослушал ретранслированное послание:
– Операция завершена благополучно. Имею сведения чрезвычайной важности, принимайте инфопакет. Пленные – двое людей, ящер. Потери – Заяц, Инвадзе. Прибытие орбиту – пять часов. Конец связи .
– Угадал я с Зайцем… – вздохнул, опустив взгляд, Харченко.
– Зато Ильченко зря похоронил! – отрезал комбат. – Пару дней в барокамере наедине с кибердоком – и будет, как новенький. И легкие починят, и прочие лопнувшие сосуды. Я с доктором переговорил, он говорит, вовремя Перцев с гермомешком и кислородным баллоном сообразил, еще пару минут, и кончился б наш капитан. Ладно, хватит об этом, Серег. Давай работать. Интересно, насчет людей – это ошибка, или они именно пленные ?
– А вот скоро и узнаем, – особист встряхнул головой, возвращаясь в привычное расположение духа. – Я к себе, когда информация придет, свяжусь.

Грот, система Электра, 
созв. Волосы Вероники, 2297 год 
Три размытых, почти полностью сливающихся с зарослями тени скользили между деревьев. Высокие мягкие ботинки, еще на тренировках названные кем-то из батальонных острословов «мечтой диверсанта», ступали практически бесшумно, людям оставалось лишь избегать сухих веток, в обилии устилавших покрытую перепревшей прошлогодней листвой землю. Привалы делали лишь через каждые десять километров, отмеряя пройденное расстояние по навигатору. Отдыхали минут по двадцать, не больше, позволяя себе несколько экономных глотков подсоленной воды с растворенными в ней питательными таблетками, и, не снижая темпа, шли дальше. Позади уже осталось три таких остановки, так что большая часть пути была пройдена, оставалось меньше двадцати километров. Прикинув в голове затраченное на переход время, Ильченко скомандовал внеплановый привал, намереваясь дать товарищам отдохнуть не менее часа. Выматывать людей – да и себя – до последнего предела не хотелось, все равно до темноты они дойти успеют, тридцатник с небольшим уж отмотали. А уж на месте определятся, то ли, как говорится, с ходу в бой, то ли стать на ночевку и отработать перед рассветом. Если, конечно, там будет, чем заняться трем мужикам их профессии…
– Доставайте пайки, разогревайте, – капитан первым сбросил с плеч ранец и винтовку и прошелся взад-вперед по выбранному для стоянки месту, уютной низинке, густо поросшей чем-то, напоминавшим привычный земной орешник. Ильченко не любил сразу валиться на землю, отдыхая после тяжелого перехода. Организм требовал постепенного сброса напряжения. Поразмыслив еще с полминуты, капитан отстегнул от пояса заветную фляжку, встряхнул, с искренним интересом глядя на выражение лиц товарищей – непонимающее у Коршункова, искренне заинтересованное – у Перцева. Жидкость во фляге глухо и многообещающе булькнула.
– По сотне наркомовских, не больше, – предупредил командир группы, усмехнувшись. – Имейте в виду, больше сегодня не налью. Давайте кружки…
– Погоди, командир, – Перец предупредительно поднял ладонь. – Гости у нас, – лейтенант держал в руках еще один из выданных им перед выбросом изысков высоких технологий – портативный сканер, долженствующий предупреждать разведчиков о любых биологических объектах массой более пятидесяти килограммов. В эффективности прибора никто из них не сомневался: давешних уцелевших ополченцев обнаружили именно так.
– Крокодилы? – капитан в одно движение оказался возле своего рюкзака, подхватывая винтовку. Электронный сенсор предохранителя, «узнав» палец хозяина, тоненько пискнул, подтверждая постановку оружия на боевой взвод.
– Похоже, и те, и другие, – Перцев, наморщив смуглый лоб, вглядывался в крохотный экран на поверхности прибора. – Такое ощущение, что три ящерицы гонят на нас человечка. По параметрам, в смысле, так выходит… метров сто… бегут на нас, это точно.
– Рассредоточились, – более не раздумывая, Ильченко зашвырнул свой рюкзак под ближайший куст, приседая за стволом дерева. – Если все так, первых двух ящеров валим, третьего берем. Коршунков, подвиг еще хочешь совершить?
– Что? К-какой… А… ну да…
– Бери парализатор и дуй вон туда, – Ильченко отмахнул рукой. – Замыкающая ящерица твоя. Фигнячишь ей в бедро укол и беги. И больше ничего не делай, ясно? А то снова в трибунал отправлю. Костюмы в максимальный режим. Все, поехали…
Ждать пришлось недолго, буквально пару минут. На крохотную полянку буквально вывалился человек, с ходу проломившись сквозь довольно-таки колючие кусты: капитан даже губы сочувственно поджал. Невысокий, в изорванной одежде и с перемазанным грязью и кровью до полного безобразия лицом. Растянувшись во весь рост, человек тоненько взвизгнул и замер, прикрывая голову руками. И тут же ветви раздались в стороны, и на открытое место вылетели сразу два ящера. Словно на запавшей в память – ага, попробуй такое  забыть! – голосъемке, из экипировки на них были лишь жилеты, набитые какими-то контейнерами. Зато в хрупких с виду верхних конечностях ящеры сжимали вполне устрашающего вида оружие, так что разведчики не колебались ни секунды. Ильченко ударил плазмой, целясь в голову, хоть и прекрасно понимал, что с такого расстояния безразлично, куда именно стрелять. Перцев же, видимо, припомнив успевший распространиться среди разведчиков слух об особой уязвимости ящеров для гранат, выпалил в своего противника серией из трех тридцатимиллиметровых ОФГ-89. Выстрел капитана аккуратно снес ящерице полголовы, заодно опалив ствол ближайшего дерева. А вот лейтенант явно перестарался – три практически одновременно сдетонировавшие гранаты разнесли тело чудовища в клочья, оставив от него лишь изуродованный взрывом таз с вывернутыми наружу сизыми кишками и нижними конечностями да уродливую башку, отброшенную взрывом в заросли. Секундой спустя на полянку выломился третий преследователь, очумело вращая зубастой головой и поводя из стороны в сторону стволом зажатого в лапах оружия.
– Ну, давай же, Коршун, давай, – скрипнул зубами капитан, вскидывая винтовку и мысленно отсчитывая даже не секунды, а доли мгновения. – Он же совсем рядом с тобой…
Коршунков, вывернувшийся чуть ли не из-под самых ног чудовища, с размаху ткнул ему в бедро трубку парализатора и дернулся было назад, но не успел. Винтовка стремительно обернувшегося ящера полыхнула плазменным жгутом, обращая младлея вместе с парой квадратных метров зарослей в уродливую проплешину, и на этом все и закончилось. Биологи, в голос утверждавшие, что нейротоксин действует практически мгновенно, не обманули. Буркалы ящера подернулись пеленой, и двухсоткилограммовая туша чудовища, с хрустом подминая кусты, рухнула на землю.
Ильченко убрал палец со спуска и осторожно подошел к поверженному противнику, пихнув того ботинком в бок. Не обманули высоколобые – ящер был в полной отключке. Но, похоже, жив, по крайней мере, дышит. Хотя, кто их, конечно, крокодилов, разберет…
Подобрав оброненное противником оружие, капитан с интересом повертел в руках, довольно быстро разобравшись в устройстве. Да, собственно, особо разбираться и не пришлось – трофей оказался почти точной копией ранней модификации штурмовых плазменных винтовок, состоящих на вооружении землян до Объединения. Разумеется, копией, значительно увеличенной в размерах и переделанной под трехпалые лапы ящера. Разглядев на корпусе маркировку, разведчик задумчиво присвистнул: хоть сама по себе аббревиатура ничего ему не говорила, буквы были латинскими, а цифры серийного номера – арабскими. Интересненькое дельце, однако… Весьма сомнительно, чтобы инопланетяне использовали интерлингву и земные цифры. А значит, что? А значит то, что винтовочку нужно как можно скорее доставить на Землю и показать спецам. Пусть разбираются, кто это вооружает крокодилов такими штучками, сделанными явно человеческими руками.
– Перец, давай антиграв. Пакуем языка. Тьфу, забыл. Короче, давай мне, а сам проверь, что с этим, – капитан без особого пиетета кивнул в сторону все еще лежащего ничком человека, беззащитно закрывавшего голову исцарапанными руками.
– А нормально все с ней, командир, – отозвался спустя пару секунд лейтенант.
– С ней?! – Ильченко ошарашенно обернулся.
– Ага, – хохотнул товарищ. – Баба она. Молодая притом. В обмороке, правда.
– Ладно, – времени на размышления не оставалось. – Приводи в чувство, собирай наши шмотки – и вперед. Антиграв я поведу. Больше гостей не предвидится?
– Вроде нет, – Перцев бросил быстрый взгляд на сканер. – Уходим?
– Нет, мля, костерок распалим, может, еще кто на огонек заглянет… Три минуты, и нас тут нет!
– Коршуна жалко, – неожиданно тоскливо протянул Перцев.
– Потом, – отрезал капитан, активируя антигравитатор. – Парень героем погиб. Все, вперед, некогда. Как она?
– В отрубе пока. Обморок. Тащить?
– Тащи, не бросать же, – капитан привычно оглядел поле короткого боя. – Перец, дерево вон тлеет и трава. Потушить бы надо, нам лесной пожар совсем не в тему будет. Если ветер попутный задует, поджаримся, что те гуси.
– Сейчас, – кивнул лейтенант, доставая раскладную лопатку, – землей закидаю. Ты иди, командир, я догоню. Ну, то есть мы догоним…

Девушку звали Инея, и в отличие от троих беглецов-ополченцев была она самой настоящей беженкой из того самого Высела, куда они так и не добрались. Видимо, к счастью, поскольку по дороге она рассказала им, что там происходило…
…Ящеры появились вчерашним ранним утром, высадившись на окраине из нескольких тяжелых грузовых гравилетов. Оцепив Высел по периметру, они начали методично прочесывать поселок, сгоняя жителей в здание поселкового совета, монументальное трехэтажное строение, отстроенное еще первыми колонистами и вот уже полтора столетия вмещавшее в себя как администрацию, так и нечто вроде местного краеведческого музея, детище последнего председателя совета. О музее Инея могла рассказывать долго, поскольку именно там и работала, однако Ильченко быстро вернул рассказ в нужное русло.
Особенно ящеры при этом не зверствовали, но и с теми, кто отказывался идти или пытался бежать, не церемонились, расстреливая из винтовок или разрывая лапами и клыками на месте. Пытавшихся воспользоваться для бегства воздушным или наземным транспортом, попросту сбивали из тех же винтовок или ракетами. Описать подробнее, что это за ракеты, девушка не сумела, припомнив лишь, что стреляли ящеры из каких-то труб, которые перед выстрелом клали на плечи. Капитан понимающе хмыкнул: что такое зенитные ракетные комплексы, он знал. Ладно, запомним и это на всякий случай. И на встроенный в комм диктофон запишем (о том, что он записывает ее рассказ, Василий распространяться не стал).
Поскольку накануне высельцы еще успели просмотреть по головидению последний выпуск планетарных новостей, о вторжении на Грот они знали. Более того, председатель даже выступил с обращением, предложив всем желающим покинуть поселок, воспользовавшись любым транспортом, гравилетами или высотными флаерами, и на несколько дней укрыться в лесах. Желающих, как ни странно, нашлось не так уж и много – привыкшие к тихой и размеренной жизни люди плохо представляли себе подобную перспективу, предпочитая сидеть по домам, надеясь на лучшее. Вот и досиделись, разумеется…
Инея с мужем тоже не решились на ночь глядя покидать жилье, однако флаер все-таки заправили, забив багажник вещами и продуктами. Лететь решили на рассвете, захватив проживавших неподалеку родителей девушки. Относительно цели полета споров не возникало: в расположенное в трехстах с небольшим километрах старое лесничество, где жил двоюродный дядя мужа, и куда они частенько отправлялись на уик-энд. О том, что о лесничестве могут – и будут – знать и агрессоры, ни у кого не было и мысли. Впрочем, никакого значения этот факт не имел, поскольку ящеры высадились у поселка за полчаса до намеченного срока.
Дальше все произошло быстро, буднично… и страшно. Услышав на окраине первые выстрелы и взрывы, Сергей, как звали мужа Инеи, с похвальной быстротой связал это с отключенной во всем поселке электроэнергией и прочими коммуникациями, схватил сонную супругу и потащил в ангар. Не слушая робких протестов жены, касающихся ее оставшихся в Выселе родителей, он поднял машину в воздух и погнал прочь. Ему, как и еще нескольким смельчакам, просто повезло: только начавшие операцию по захвату поселка ящеры просто не успели среагировать, и им удалось вырваться за пределы оцепления. Правда, удача длилась не особенно долго. Уже через полчаса несущийся над лесом флаер догнал невиданный для высельчан, да и вообще жителей Грота, летательный аппарат, в котором Ильченко опознал атмосферный истребитель. Дослушав до этого места, капитан заставил девушку повторить свое описание еще раз и хмыкнул повторно: с трудом верилось, что машину, ненамного превышавшую размерами обычный флаер, мог пилотировать ящер. Размерами, как говорится, не вышел. Да и лапы… – капитан бросил взгляд на передние конечности спеленатого ремнями антигравитационной системы чудовища. – Да и лапы, прямо скажем, никак не приспособлены, чтобы держать штурвал…
Закончилось все в считаные секунды – не делая никаких предупреждений, истребитель расстрелял беззащитный флаер из бортовых пушек, сделал круг над местом падения и улетел в поисках следующей жертвы. Большая часть снарядов попала в багажное отделение и заднюю часть салона, повредив и энергоблок, но девушке несказанно повезло: флаер не рассыпался в воздухе, полого спикировав на верхушки деревьев. Привязные ремни и подушки безопасности тоже свое дело сделали, и она осталась жива. К сожалению, только она одна: Сергей погиб еще в воздухе. С трудом выбравшись из разбитой машины, Инея просидела несколько часов рядом с мужем, и, не слишком соображая, что делает, побрела туда, где, как ей казалось, располагался поселок. В себя она пришла, лишь столкнувшись с одной из высланных на поиски уцелевших пассажиров сбитых флаеров групп ящеров. Каким-то чудом она заметила их издалека, еще на противоположной стороне широкого и довольно глубокого оврага в паре километров отсюда, и побежала, не разбирая дороги. Ящеры, потеряв время на преодоление препятствия, несколько отстали, нагнав жертву лишь возле полянки, где остановились разведчики… Дальнейшее известно…
Заметив, что у пережившей недавние события еще раз девушки вот-вот начнется истерика, капитан вытащил автоаптечку, перевел в ручной режим и сделал ей успокоительную инъекцию. Толку для дальнейших расспросов от нее теперь не будет никакого, лишь односложные ответы «да», «нет», зато и истерика прекратится. Главное, чтобы ногами передвигала и на ходу не спала. С другой стороны, грузоподъемность антиграва – почти тонна, так что можно, если приспичит, и ее сверху на ящерицу усадить. Спорить, конечно, начнет, не без этого, но кто ж ее слушать будет?..

Несмотря на то, что шли добрую часть ночи и поднялись еще до рассвета, проспав всего три часа, к оговоренной точке, где их дожидался Броско с ополченцами, добрались лишь после полудня следующего дня. Плененный ящер здорово снижал темп движения, поскольку приходилось прокладывать маршрут таким образом, чтобы немаленькая туша не цеплялась за деревья и камни. Инея тоже скорости отнюдь не добавляла, брела лишь на периодических тонизирующих уколах, которыми ее теперь пичкал капитан вместо успокоительного, и страхе перед «пересадкой» на ящера. На привалах, увы, куда более частых, нежели хотелось Ильченко, разведчики по очереди обшаривали округу, но погони, к счастью, не было, лишь пару раз над лесом проносились какие-то летательные аппараты. Опасности обнаружения с воздуха Василий не исключал, но по его прикидкам она не была столь уж высокой. Их с Перцевым маскировали костюмы, а ящера биосканеры, буде такие имеются у противника, с человеком спутать не должны. Оставалась Инея, но тут уж приходилось рисковать. Бросить и без того натерпевшуюся девчонку капитан не согласился бы даже под угрозой провала задания. Впрочем, нет, не так: случись что, он лично остался бы прикрывать отход группы, отдав свой камуфляж девушке и уводя преследователей в сторону. К счастью, до подобного не дошло, и к часу дня группа благополучно добралась до точки эвакуации. Осмотрев временный лагерь, замаскированный по всем правилам разведки что XX, что XXIII века, капитан лишь молча показал Броско большой палец. Обнаружить стоянку с воздуха можно было разве что биологическим сканером, с земли же она и вовсе не демаскировалась даже с десятка метров. Собственно, удивляться было нечему – Николай и раньше отличался выполнением любого приказа, что называется, «от и до». Сын раскулаченного в тридцатые винницкого середняка, он и в разведке сохранил свою мужицкую хватку и привычку делать все «так, як потрібно, щоб потім соромно не було».
До прилета челнока оставалось еще почти десять часов, так что Ильченко с легким сердцем скомандовал вымотавшейся группе отдых. Броско это, понятно, не касалось, и лейтенант, получив в подчинение всех ополченцев, занялся охраной лагеря. Особых надежд на то, что аборигены, случись что, сумеют оказать противнику огневой отпор, не было, но уж тревогу поднять они должны суметь. Пусть и ценой собственной жизни…
Челнок прибыл вовремя. Погрузка долгого времени не заняла, и спустя минут двадцать неповоротливая у поверхности махина поднялась в воздух, приминая верхушки деревьев невидимыми ударами гравитационных двигателей. Задание было выполнено; выполнено, пожалуй, даже с неким перевыполнением (оное перевыполнение числом четыре штуки сидело в транспортном отсеке, намертво прихваченное к противоперегрузочным креслам ремнями безопасности) плана, но капитана не отпускало . Не отпускало в точности так же, как было в тот раз, когда он со своей разведгруппой попал в заранее подготовленную егерями ловушку в белорусских лесах. Пресловутое шестое чувство разрывало душу и выталкивало из удобного, только и расслабляться в полете, кресла. Капитан знал: что-то произойдет, что-то просто обязано произойти. Так и оказалось: на высоте пятнадцати километров за ними увязалась пара истребителей, обнаруженных локаторами модуля. Прикрывавшая челнок система невидимости оказалась не столь эффективной, как хотелось, – а, может, противник и ждал нечто подобного. Или засек их полет с орбиты.
Пилоты, надо отдать должное, паниковать не стали, выжимая из двигателей, по мере отдаления от поверхности набирающих все большую мощность, все возможное и невозможное, и истребители начали отставать. Видимо, это были чистые атмосферники, не оснащенные гравиприводом и не способные эффективно маневрировать на такой высоте. То ли получив приказ, то ли от явной безысходности они дали залп, по счастью для челнока, не особо прицельный и не ракетами. Но одна из очередей электромагнитной пушки все же прошлась по обшивке, с легкостью продырявив ее в нескольких местах. Что такое разгерметизация в почти что космическом пространстве, Ильченко представлял себе очень хорошо. И не менее хорошо представлял себе, что их ждет, решись они на вынужденную посадку. Выход был один – ящера в радиорубку, расположенную сразу за кабиной пилотов и отделенную от грузового отсека герметичной переборкой, если постараться – вполне влезет. Остальным – надеть скафандры, которых по штату полагалось ровно пять штук. Пять – на шестерых людей…
Не тратя ни одной лишней секунды, капитан отдал свой последний приказ. Пока запихивали крокодила и вместе с Перцевым помогали гротцам облачиться в непривычные скафандры, о которых те имели самое поверхностное представление, челнок поднялся уже выше двадцати тысяч. Последнее, что помнил Василий – сдавливающаяся грудь боль и расплывающееся лицо Перцева за прозрачным забралом его шлема…

Глава 13

Земля, 2297 год 
План Яши Финкельштейна одобрили все. Тут или пан, или пропал, как говорится. Воплотить хитроумную выдумку сибиряка-еврея решили с утра. Для этого добровольцы, под присмотром бдительных командиров из штурмового батальона, весь вечер сооружали на стадионе огромную клетку из прочнейших полиметаллов. Конечно, клетку можно было соорудить и автоматическим способом за более короткое время, но, как считал Крупенников, совместный труд облагораживает и роднит. А также отвлекает от различных ненужных мыслей. Солдат, он существо такое, по природе своей склонное к безобразиям и прочим нарушениям дисциплины. И даже угроза наказания сему факту отчего-то испокон веков совершенно не мешает. С этим были согласны все бывшие штрафники.
– К тому же труд создал из обезьяны человека, а из добровольца – солдата! – внезапно выдал неожиданный афоризм капитан Лаптев. Комбат глянул на него искоса, однако ж смолчал. Хорошо, хоть батюшки рядом не оказалось, уж он бы относительно теории Дарвина, как пить дать, что-нибудь выдал…
Вместе с добровольцами трудились и некоторые свободные офицеры. Или, вернее, совсем даже не некоторые, а именно те, которым Харченко поручил следить за шестеркой психологов-добровольцев.
Стукачество? Кто-то назовет и так, а кто-то скажет – контрразведка. После той информации, что особист нарыл в бездонных кладовых Сети, он собрал командиров взводов, в которых служили психологи, и опросил их. Ничего особенного они не рассказали – люди как люди, ничем особым не отличаются. Службу несут, выдающихся результатов не показывают. Середнячки типичные. Это-то Харченко и напрягло.
Побеседовал он и со своим коллегой, некогда попавшим в штрафбат из-за собственной инициативы – тем самым лейтенантом, что шлепнул под горячую руку в освобожденном украинском селе сдавшегося в плен полицая, оказавшегося связником партизанского отряда. Можно понять лейтенанта, можно. Видел, как эти самые полицаи «развлекались». Тот летеха в самом начале войны в командировке был, как раз на оккупированной территории, насмотрелся на результаты оных «развлечений». На две жизни вперед насмотрелся. Вот только трибунал его не понял…
Побеседовали и решили назначить за каждым из подозреваемых кураторов. Подобрали из бывших погранцов и политруков.
«Вежливые в общении. Ровные. Спокойные. Готовые помочь. Ничем особым не отличаются. Серые какие-то».
Вот так и пошло с чьей-то легкой руки – серые .
Понаблюдав, как добровольцы возводят секции клетки, Харченко, ухмыляясь матерным возгласам, отправился искать священника, не попавшего в разнарядку на стадион. Батюшка нес службу в хозчасти, проще говоря – картошку чистил. С неделю назад Крупенников попросил у Автарка отключить систему автоматического индивидуального снабжения, мотивируя это тем, что солдат должен уметь выживать в любых условиях. Научится в казарме – научится и в бою. Потому готовили добровольцы сами. Сначала ворчали, конечно, а потом ничего, попривыкли.
Зайдя на кухню, Харченко обнаружил отца Евгения сидящим на стульчике подле огромного чана, в котором плавала уже очищенная картошка. Очистки он бросал прямо на пол.
– Рядовой Смирнов! – не особо и громко рявкнул Харченко. И кинул в отца Евгения коробок спичек. Тот купился, и спички мирно финишировали в чане, окончательно придя в негодность. Жалко, со спичками в XXIII веке была явная напряженка…
После памятного случая с замполитом отец Евгений вел себя смирно, разве что постоянно вел религиозную пропаганду. Впрочем, говорил больше о защите Отечества, о мече духовном, об Александре Невском и Федоре Ушакове, неожиданно для Харченко оказавшихся святыми. Пользы от его проповедей Сергей не ощущал – как, впрочем, и вреда. Политрук из священника определенно мог выйти неплохой. Лишь бы в бою не подвел. Впрочем, это вряд ли – брать в руки оружие поп отказался категорически. Мол, сан не позволяет кровь проливать…
– Не желает ли товарищ Смирнов побеседовать с товарищем майором?
– Желать-то, может, и желает, только епитимия на мне, – пожал плечами священник.
– Епитимию в следующий раз отработаешь, – Харченко махнул рукой в сторону мешков с еще не чищенной картошкой. Отец Евгений покорно вытер нож о замызганный фартук, снял его, повесив на спинку стула, и ответил со вздохом:
– Как благословите, то есть, простите, как прикажете!
– Я еще и не так могу приказать, – ласково ответил особист.
В кабинет они не пошли, устроились на бревнах, выцыганенных Крупенниковым у Автарка для пилки и колки дров. Совершеннейше никчемное занятие, а потому особо полезное для сибаритской психики потомков.
– Коньячку, батюшка? – ехидно подначил священника особист.
– Не искушай сирого! – строго ответил тот. – Не к лицу тебе, товарищ майор.
– Вот о сирых и хотел поговорить я, товарищ Смирнов, – улыбнулся Сергей. Широко так улыбнулся. Так, как умеют улыбаться лишь энкавэдэшники.
– О сирых? Да скорее уж о серых , товарищ майор, – понимающе улыбнулся в ответ священник. Так, как умеют улыбаться лишь священники. – А я все жду, когда вы ко мне придете?
Харченко удивился, что с ним бывало крайне редко.
– Я к вам приду?!
– Что, угадал? Вы их тоже серыми называете? Раньше мы их теплыми называли, а теперь как-то вот прижилось – серые. Под всех подстраиваются. Им что черное, что белое – любыми могут быть.
– Они? – сделал вид, что не понял, Харченко.
– А послушай-ка меня, майор. Только вот не перебивай, ладно? – и священник начал рассказывать…
…Началось все еще в конце кровавого ХХ века. Человечество, напуганное двумя мировыми войнами и великим множеством войн поменьше, начало эксперименты над собой. Как сделать, чтобы человек перестал убивать человека? Чтобы само понятие убийства стало для него запретным и отвратительным? Сначала делали ставку на обычную психологию. В ход шло все, от наркотиков Тимоти Лири до электродов в мозгу у Хозе Дельгадо. «Революция цветов» в шестидесятых привела к повальной наркотизации и сексуальной распущенности. Мир продолжало трясти, да и количество локальных войн, названных «горячими точками», не только не убавилось, но и возросло. Тогда метнулись в сторону массового зомбирования при помощи средств массовой информации. Тот самый пресловутый «двадцать пятый кадр», и не только. Внезапным побочным эффектом стал развал Советского Союза. Неожиданно оказалось, что достаточно внести в подсознание масс несколько подходящих идей – и государство закончится. Ну, это в очень примитивном понимании, конечно, однако вдаваться в подробности, уходя от темы рассказа, отец Евгений не собирался.
В течение следующих двадцати лет европейские и американские психологи ставили эксперименты на массовой психике. В итоге – и снова как побочный эффект – доктора наук несли свои деньги шарлатанам типа Мавроди…
– А кто это? – не понял Харченко.
– Не важно, – отмахнулся отец Евгений. – Так вот, неожиданно выяснилось, что человеческая психика имеет и обратную упругость. Прошло всего каких-то два десятилетия, и население бывшего СССР (при слове «бывшего» Харченко поморщился, будто от зубной боли, но промолчал, продолжив слушать священника) начало с недоумением оглядываться. Мол, что вообще происходит-то?! И где-то в десятых годах XXI века панславистские и панправославные идеи начали неумолимо овладевать умами даже не славян и даже не православных. Собственно говоря, ничего нового в этом нет – чем больше народ унижаешь, тем яростнее будет его ответ. Рано или поздно, но будет. И этот срок уже подходил. Запад начало ощутимо трясти. Испугался он за миллиарды свои наворованные, испугался за устой свой, вроде как незыблемый… – с искренней брезгливостью поморщился отец Евгений. – Спасло евроатлантов…
– Кого-кого?
– Евроатлантов. Так тогда называли западных европейцев, британцев и американцев. Спасло их одно очень вовремя сделанное открытие. К тому времени – а это уже были примерно двадцатые годы – генетика и психология подошли к моменту наиплодотворнейшего сотрудничества. Генетики, наконец-то, нашли ген, отвечающий за агрессию; психологи же пришли к выводу, что человеческую породу надо и нужно улучшать. Насильственным способом, разумеется. И вскоре США и НАТО вроде бы случайно вмешались в очередную вялотекущую войну на африканском континенте. Нет, не ядерным оружием, а генетическим. Просто заявили о миротворческих поставках продовольствия всем воюющим сторонам. Обычное тушеное мясо, бобы, хлеб, соки, бутилированная вода. На основании очередного решения ООН, разумеется. Ну а на самом деле – гено-модифицирующее оружие.
– А НАТО – это что такое? – прервал священника Сергей.
– Военный блок, нечто вроде стран Оси, так вроде бы их в ваше время называли? Ладно, с дозволения продолжу.
Считалось, что оное оружие действует не сразу. Мол, это не какие-то волшебные пилюли. Для изменения поведения необходимо накопить «Дабл-А» в теле человека…
– Дабл-А? Ну, а это-то чего еще?
– Так это, собственно, он и есть, спецпрепарат «АнтиАгрессор». Два «А». Ну а по-аглицки будет «double A». В итоге не сработало, кстати. Не учли разработчики мнение биологов с медиками, которые над этим планом открыто смеялись. Генетического оружия, поступающего с пищей или питьем, нет и быть не может. Хотя бы потому, что при попадании в желудочно-кишечный тракт человека гены прекрасно разлагаются до аминокислот. Иначе у каждого из нас еще от Адама бы выросли жабры и крылья.
– Это-то еще почему? – скептически прищурился Харченко, ожидая очередной подвох.
На самом деле майору и вправду было жутко интересно, просто не хотелось показывать этого перед священником.
– Яйца и икра. Кушали, небось? Между прочим, чистейший генетический материал, – пожал плечами священник. – А вы не знали? Во-от…
– Я и о генетике-то узнал пару недель назад, – буркнул особист, смущенно почесав затылок и сдвинув фуражку на лоб: – Очень уж вы у нас грамотный, товарищ поп!
– Так ведь доктор социоистории, товарищ майор! И не надо делать большие глаза. Чем больше знаешь, тем больше в Бога начинаешь верить…
– Продолжайте… гхм… рассказывайте  дальше, товарищ Смирнов.
– После столь глобальной неудачи все затихло на несколько десятков лет. Зато потом… Зато потом бесплатные психогенетические клиники одновременно распахнули двери для всех желающих на всех континентах. И на сей раз эксперимент по улучшению человеческой расы оказался, увы, вполне удачным. Более того: не прошедшие коррекцию получали ограничение в финансовых и гражданских правах. В итоге почти никто не отказался от коррекции.
– Почти? – уже почти понимающе  прищурился майор.
– Да, почти, – хитро подмигнул священник. – За редким, так сказать, исключением. Этим самым редким исключением стали, как ни странно, исключительно верующие – православные, старокатолики и англикане. Религия осталась единственным фактором, который не учли психогенетики. Они считали это увлечением, хобби, отклонением… да чем угодно, но только не препятствием. Ну, на самом деле, кто будет серьезно верить в начале XXII века, что Кровь и Плоть Христовы действительно пресуществляются из вина и хлеба? Пресуществляются… Слово-то какое смешное, да? Так, мода… Этнография… Культурный памятник… Охраняется государством, не более. И вот тут-то они и ошиблись. И именно в этом я без преувеличения вижу наш шанс! Единственный шанс…
Почти сто процентов населения отказались следовать воле Патриарха и пошли за Автарками, тогда как раз набиравшими силу. Но «почти» не считается, слышали подобное выражение? А ведь на самом деле это был истинный подвиг – отказаться от всяческих благ цивилизации, от самой жизни ради своих убеждений! Ради того Христа, в которого… Нет, не так. Которому  верили. Ради чуть ли не мифической для многих фигуры, утонувшей во тьме веков.
– Мифической, – поправил отца Евгения Харченко.
– Вы так думаете? Что ж, это уже ваши проблемы, увы… Но мне вас искренне жаль… – неожиданно резко ответил, словно отрубил, священник, пронзив особиста блеском ставших на миг холодными глаз. Сергею захотелось поежиться, столько укора и… сочувствия было в этом взгляде.
Отец Евгений же, как ни в чем не бывало, продолжил:
– Сначала этих смешных христиан хотели попробовать заставить силой пройти процедуру. Впрочем, сами психогенетики рекомендовали так не делать, боясь популяризации через мученичество. И тогда их просто перестали замечать. Вернее, превратили в музейные экспонаты.
– Так вы что… С неизмененным геномом? – ошарашенно пробормотал Харченко, распахнув глаза на ту самую, хрестоматийную «ширину плеч».
– Долго же до вас доходит, товарищ майор, – вполне добродушно усмехнулся священник.
– И… сколько вас таких? – Харченко аж подпрыгнул на бревне.
– Около двухсот тысяч. Я просил не перебивать? Со временем установился некий паритет. Власти смягчили давление на традиционалистов, даже разрешили им получать образование и кредиты; разрешили и вести проповеди среди геноизмененных. Вреда, мол, все одно не сделают. Правда, браки между христианами и нехристианами не разрешили. Как и между традиционалистами и «новыми». Ибо…
– Ибо… что?
– Ибо генная модификация, к величайшему счастью, по наследству не передается . И ребенок, рожденный в нормальной, православной семье, никогда  не пойдет на изменение образа и подобия Божьего. Он уже Святым Крещением обожен.
– Обожжен?
– Обо́жен. На второй слог ударение, Сергей. Около Бога , значит.
– Может, отойдем от ваших штучек ангельских? Дальше-то что, рассказывайте! – Харченко с трудом скрывал волнение. И, самое неприятное, не мог понять, из-за чего именно…
– А дальше – еще интересней! Зовут меня, и правда, Евгением. И фамилия моя Смирнов. Да и священник я взаправдашний, могу и отпеть, могу и крестить. Хотя второе мне милей. Возглавляю я миссионерский отдел нашей Патриархии, это своего рода одновременно и разведка, и контрразведка, и всякое прочее. Когда меня назначили на сей пост, а у нас, как в армии, знаете ли…
…Сначала отец Евгений обратил внимание на ряд странных голографий, периодически появляющихся в Сети. Нога в высоком ботинке, стоящая на голове убитого льва. Истекающий кровью раненый слон. Рука, кромсающая ножом брюхо антилопы.
И ни одного лица.
Сначала священник заподозрил провокацию против традиционалистов – бывало и подобное, чего скрывать. Однако, поразмыслив, ввел в поисковике всего два слова: «странные смерти».
Результат, увы, превзошел его ожидания. Оказалось, что многие из старокатоликов или православных случайно умирают. Один под гравиудар двигателей космолета ни с того ни с сего попадет, другой вдруг пару раз ударит ножом в сердце, третий сорвется с крыши, где до того любовался звездами… Журналисты это трактовали не иначе как аутоагрессией. Сей новомодный термин означал, что, когда ты не можешь направить агрессию на других, ты направляешь ее на самого себя. Авторитетные ученые, разумеется, с готовностью подтверждали это мнение. Конечно, да, конечно, аутоагрессия, а как же иначе? Но отец Евгений понимал… нет, даже не понимал, а чувствовал , что все это неправильно; что это ложь, а то и нечто еще более страшное… Не может настоящий христианин себя жизни лишить. Никогда не может. Особенно, если он схимонах. Особенно, катаясь на водных лыжах и попав под прогулочный катер, как в одном из найденных им в Сети эпизодов…
В конце концов, отец Евгений и пришел к выводу, что не все, далеко не все  лишили себя гена агрессивности.
– Закон Йеркса-Додсона, понимаешь, – закончил свою долгую речь священник.
Вместо ответа особист только вздохнул.
– Ну, это когда человечество делится на тех, кто убивает, кого убивают, и тех, кому все равно, – грустно улыбнулся отец Евгений. – Парабола обычная, че.
Харченко беззлобно выругался и яростно замотал головой. Информации было слишком много. И уж слишком она перекликалась с его собственными, пока еще не оформившимися в нечто цельное, догадками. Впрочем, очень может статься, что уже и оформившимися. Вот прямо сейчас, спасибо батюшке…
– Мне бы идти? – с ехидцей спросился поп. – А то там картошка…
И, не дожидаясь ответа особиста, отец Евгений встал, отряхнув мелкие древесные мусоринки со штанов. Но вдруг остановился и оглянулся. Подмигнул:
– А про этих шестерых… поговорим позже. Ага?
Сделал еще шаг и снова остановился:
– А мозги у человека, майор, что те трусы. У некоторых желтые. А у многих и вовсе коричневые. Стирать их надо. И хорошо стирать, понимаешь?
И ушел, на этот раз уже не останавливаясь и более не оборачиваясь.
Ошарашенный Харченко лишь помотал головой. Вот тебе и батюшка! Вот тебе и поп! Майор Пронин, да и только! Да он сам ни в какое сравнение с ним не идет, вообще ни в какое!..

Глава 14

Земля, 2297 год 
Стадион был заполнен чуть более чем наполовину. Причем только с одной стороны. Заручившись поддержкой комбата и особиста (при молчаливом согласии загадочно ухмыляющегося отца Евгения), Финкельштейн рассадил офицеров штурмового батальона среди добровольцев. Последних же разместили не поротно или повзводно, а совершенно случайным порядком. Порядок этот он долго вычислял на своем коммуникаторе.
В итоге при входе на стадион каждый из добровольцев получал пластиковый прямоугольник с номером места, причем места распределялись так, чтобы достигнуть максимального психологического дискомфорта. Ага, именно дискомфорта. Чего именно добивался замполит, Крупенников узнал уже во время представления… ну, то есть не представления, конечно, но иного термина Виталий подобрать так и не сумел.
Впрочем, еще до начала действия  и офицеры, и добровольцы были сильно удивлены, узнав, что на стадион им необходимо прибыть с оружием. И не просто с оружием, но и с боекомплектом, что уж и вовсе не укладывалось ни в какие рамки…
Они с Харченко и Лаптевым заняли места в отдельной ложе. На поле вышел Финкельштейн. Говорил он тихо, но голос замполита транслировался коммуникаторами по всему стадиону.
– Товарищи офицеры! Сограждане добровольцы! Сегодня вы познакомитесь с нашими врагами. Ценой жизни наших товарищей ящеры были доставлены сюда, на Землю. На нашу Родину! Я хочу, чтобы каждый из вас воочию увидел, с чем нам предстоит столкнуться. Но, прежде чем вы увидите этих… – Яков замялся, подбирая нужное слово. – Этих убийц детей, почтим минутой молчания всех наших павших товарищей.
Стадион, помедлив неуловимый сознанием миг, в неком едином порыве поднялся.
Ровно минуту в теплом воздухе Нодессы плескался лишь шепот листвы да беззаботно щебетали птицы…
– Вольно! – скомандовал замполит. Потом развернулся и вышел за пределы клетки. Коснулся каких-то сенсоров на своем комме и кивнул двум бойцам из состава штурмбата, стоявшим в тени трибун. Те метнулись куда-то в глубь казарменного здания; в это же время часть клетки приподнялась, и оттуда послышалось самое настоящее мычание.
Стадион притих, не понимая. Кто-то засмеялся.
Несколько мгновений… и на поле вышла корова. Обычная корова. Рогатая. Пеструшка. Вышла и вновь недоуменно замычала. А потом подняла хвост и поприветствовала публику смачно шлепнувшейся на синтетическую стадионную траву-покрытие навозной лепешкой. И снова замычала.
Удивленные добровольцы и офицеры смотрели на нее, не отрывая взглядов. И это враг?!
«Враг» фыркнул носом, опустив башку к искусственной траве, шумно вдохнул влажным носом и разочарованно потряс рогатой головой.
Харченко понимающе покривился. Что будет дальше, он примерно знал. Но и он едва ли не против воли вздрогнул, когда электромоторы откатили в сторону прочную решетчатую дверь у дальнего конца поля.
Оттуда вышел динозавр. Ага, самый настоящий динозавр из исторических книжек. Или из просмотренного недавно голофильма какого-то дремучего года ХХ века – как там, бишь, он назывался, «Сад Юрского периода», что ли? Или «парк»?
Шкура рептилии была темно-зеленого цвета, покрытая бугристыми пластинами чешуйчатых наростов. Мощные задние лапы – три когтистых пальца впереди, четвертый направлен назад от пятки. Верхние – или передние? – лапы казались маленькими, но пальцы их были явно приспособлены для более тонких движений. Из оскаленной пасти непропорционально-большой по отношению к туловищу головы торчали саблевидные зубы, из-за которых постоянно выскакивал тонкий раздвоенный язык, облизывающий ноздри. Одна ноздря находилась слева под глазами, вторая, соответственно, – справа. И язык все время мелькал, будто плетка – вверх-влево-вправо, вверх-влево-вправо…
Но самыми страшными все же казались глаза. Взгляд рептилии пугал, будучи одновременно и равнодушно-безэмоциональным, и в то же время разумным. Вот только разумность эта была совершенно нечеловеческой … Единственным чувством, читаемым в глазах двуногого хищника, была холодная жажда еды. Да, именно так, именно «жажда еды». Ящер попросту хотел жрать…
Неожиданно рептилия засвистела. Издаваемый свист был на некой грани тишины и грохота. Казалось, его почти не слышно, но уши хотелось зажать, настолько сильно давил на них этот «неслышимый» свист. Некоторые и впрямь схватились за голову, зажав коленями выданные им штурмвинтовки. Однако первой отреагировала корова. Она повернула голову, замерев на несколько секунд, и неожиданно резко развернулась, помчавшись прочь от ящера. Хищник же рванулся следом с неожиданной для его туши скоростью. Буквально в несколько прыжков догнав несчастное животное, он прыгнул на него.
И в этот миг корова закричала.
Да, животные тоже умеют кричать , когда их убивают. Ящер легко пронзил ее кожу когтями. Он даже не стал использовать зубы, впиваясь в жертву наподобие земных хищников. Он просто вырывал оказавшимися неожиданно сильными передними лапами из бьющегося в конвульсиях животного куски плоти и жрал, жрал, торопливо запихивая в пасть окровавленное, живое  мясо. А она продолжала кричать, обводя замершие трибуны невероятно страдающим, почти что человеческим взглядом.
– Да что он творит! – вскинулся Крупенников, хватаясь за кобуру, в которой последнее время носил приглянувшийся ему лазерный тридцатизарядный «N-Маузер-038». Впрочем, батареи в рукояти не было.
Харченко тоже вскочил, схватив комбата за локоть и усаживая обратно:
– Виталь! Жди!
А корова продолжала кричать, но все тише, тише.
Ящер же, не обращая внимания на вскочивших людей, продолжал торопливо есть, расплескивая вокруг себя горячую кровь. Свежая кровь… Ее часто называют парной. Потому как парит она на холодном воздухе. Но сейчас, к счастью для потомков, стоял вечный нодесский август. И они не видели этого красного пара, но чувствовали изнеженными носами красный запах. Запах крови . Сладкий. Мясной. Железистый. Запах еды и смерти. Смерти и еды…
Внезапно искромсанная корова вскинулась – и тут же опала на землю. И лишь ноги еще судорожно подергивались, когда ящер продолжал ковыряться в ее чреве.
И вдруг Финкельштейн бросил сквозь решетку заостренную металлическую полосу, нечто вроде грубо сработанного мачете полуметровой длины.
Ящер замер, покосившись на неожиданное движение. Постоял, оценивая ситуацию, потом резко подхватил нож и стал ковыряться во внутренностях растерзанного животного. Достал большую, сочащуюся алыми каплями, печень и начал жадно откусывать огромные куски, явно наслаждаясь процессом. Даже подернутые белесым глаза на забрызганной кровью морде чуть прикрылись от удовольствия.
На трибунах блевали. Не стесняясь ни товарищей, ни офицеров. Прямо под ноги.
Лаптев внезапно съязвил, странно искривив угол рта:
– Будет чем новобранцам заняться перед отбоем.
Впрочем, сам он, произнося фразу, был бледен, как мел. Да, война – это война. Или ты его – или он тебя. Всякое бывало. А тут? Рука сама тянулась к оружию. Пристрелить ящера – и дело с концом. Но сами же безоговорочно приняли план Яши. Значит, нужно ждать. Недаром же вчерашним приказом по батальону все офицеры сдали боеприпасы и энергоблоки своего оружия. Все, кроме двух, наиболее спокойных бойцов из бывших разведчиков. Те сейчас с равнодушием наблюдали за сценой убийства, стоя рядом с Финкельштейном. За их спинами величественно возвышался на свежевыкрашенной треноге поистине архидревний крупнокалиберный пулемет «ДШК» калибром 12,7 миллиметра. Страшная вещь для тех, кто понимает. Для тех, кто не понимает, впрочем, еще страшнее…
Ящер лениво отошел от останков коровы. Сделав несколько шагов в сторону центра поля, подвернул толстый хвост и уселся на траву, совершенно по-человечески вытянув нижние лапы. Рядом с собой воткнул в землю мачете. Раздвоенный язык продолжал скользить по кровавой слизи, покрывшей равнодушную морду.
– А ведь эта тварь и взаправду разумная, – хмыкнул Харченко, куда больше потрясенный использованием «крокодилом» орудия труда, нежели кровавой расправой над беззащитной коровой.
– Еще бы ему неразумным быть. Если с автоматом бегал… – хмыкнул Лаптев. – Смотри, как башкой вертит! А прыгнуть на нас даже не пытается, понимает, что из клетки ему не выбраться.
Крупенников же мрачно смотрел на решетку ворот в дальнем конце поля. Второй акт драмы? Именно оттуда, согласно задумке замполита, вышла корова. Психологический этюд, мать его. С другой стороны, должны ж они хоть что-то понять ?! Сначала – неразумное животное, затем – человек. И не просто человек, не просто венец творения и прочее, и прочее… Женщина. Мать. Сосуд, дарующий жизнь…
Из решетчатых ворот и вправду вышла женщина. И с нею – двое детей, девочка и мальчик. Мальчик был постарше и повыше, примерно по грудь матери. А девочка – по пояс. Лица их были неуловимо знакомы. И Крупенникову, и Харченко, и даже Лаптеву. И, видимо, не только им.
Стадион опять замер.
Кто-то где-то застонал.
Рептилия вздрогнула, оглянулась. Тяжело приподнялась. И опять засвистела. Ящер был сыт, ему совершенно не хотелось жрать, но нечто заставляло  его атаковать. Да, именно так – заставляло.
Женщина с детьми попятилась. Она попыталась спрятать детей за спину, но мальчик неожиданно шагнул вперед, сжимая кулачки.
Ящер на миг замер, склонив набок уродливую башку. И бросился. Медленнее, чем в первый раз, мешало набитое жратвой брюхо. Женщина упала, закрывая телом девочку. Мальчик же зажмурился и сделал вперед еще один шаг. Последний.
Когда ящеру оставалось всего с десяток метров, во всех коммуникаторах раздался спокойный голос старшего лейтенанта Якова Финкельштейна:
– Ну и чего спим? Кого ждем? ОГОНЬ!
И в тот же миг басовито заработал «ДШК», но очередь его пошла выше головы ящера, куда-то в пустые трибуны северной стороны стадиона, разнося пластиковые сиденья. Еще миг, и стрелки перевели б прицел, разметав его очередью тяжелых пуль, ныне разбрасывающих обломки пустых сидений и поручней. Но этого никто не заметил, потому что стадион внезапно взорвался огнем. Стреляли все. Даже офицеры постоянного состава, прекрасно знающие, что их магазины пусты, щелкали затворами.
Ящер не добежал до женщины с детьми нескольких шагов. Его буквально порвало в клочья. И противоположной трибуне досталось тоже. Хорошо, что оружие, согласно все тому же Яшиному плану, у потомков было только огнестрельное. Безо всякого плазменного или электромагнитного. Иначе полрайона разнесли б сгоряча…
– От лица командования объявляю всем благодарность за уничтожение противника! – вдруг прогрохотал голос Финкельштейна, как-то разом прекративший стрельбу.
– Внимание! Боевая тревога! Повзводно! Поротно! Построение на плацу! Форма номер пять! Полное снаряжение! Марш-бросок на место десанта ящеров в Новой Одессе! Бегом, вашу… мать!
Бежали все. Ни одного  не осталось в казарме. Даже караульных с дневальными и тех не осталось. Даже добровольцы, что не могли сдать ни одного зачета по физической культуре, и те не отставали.
На бегу Крупенников, откинув забрало, догнал Финкельштейна и язвительно осведомился:
– А бабу с детьми куда дел, замполит?
– За кого вы меня принимаете, товарищ майор?! Муляж это был. Голограмма просто… – ухмыльнулся тот в ответ. – Никто ничего и не понял, правда?
– Что же ты, морда нерусская, про второй акт нам наврал?
– Так специально ж, тащ майор, – тяжело дыша, ответил замполит.
– Так понятно, что специально, но нам-то зачем?
– А вот чтобы и вы тоже почувствовали! – ухмыльнулся Яша. – Если и вы поверили, то уж местные-то наверняка… Так как спектакль?
– Спектакль-то хорош, режиссер буев! Станиславский, млин. Ну, а если б не получилось?
– Я рассчитал…
Крупенников только молча мотнул головой и немного отстал, чтобы проконтролировать роты корпуса.
Сибирский еврей Финкельштейн рассчитал не только мощь психологического воздействия, но и время прибытия корпуса на «дачу Ковалевского», как по старинке называлась эта местность. Разумеется, никаких дач в санитарной зоне Нодессы не было уже несколько веков. Зато имел место огромный лесопарк, зоны отдыха на побережье и Мемориал знаменитой четыреста одиннадцатой береговой батареи, оборонявшей город в немыслимо далеком сорок первом году ХХ столетия.
Корпус построился на краю глинистого, рыжего с зелеными пятнами растительности обрыва, круто спадающего к морю.
– Солдаты! – начал речь перед утиравшими пот добровольцами и офицерами старший лейтенант Яков Финкельштейн. – Солдаты! Вы сегодня сделали невозможное. ВЫ ПЕРЕЛОМИЛИ СЕБЯ, свой разум, свою душу! Вы спасли тех, кого мы, мужики, должны спасать всегда и везде. И не важно, кто перед вами – ящер или… Не важно. Важно не то, что впереди, а тот, кто за спиной. Здесь, на этих самых местах, давным-давно погибали ваши предки. Они погибали, чтобы родились вы. Это мужской долг. Это мужская судьба. Наши отцы спасают нас, а потом мы спасаем наших детей. Тем мы и живы! Тем мы и славны! Спасибо вам, мужики!
И тут Яша сделал то, что никогда не делал.
Он поклонился в пояс.
Ошалевшие офицеры и куда больше ошалевшие добровольцы загудели…
Впрочем, какие они теперь добровольцы? Нормальные солдаты.
И вдруг строй сломался. Оттуда, расталкивая людей и пошатываясь, вышел отец Евгений. Он все еще глубоко дышал.
– Нарушил я сегодня одну клятву, – внезапно пробормотал он сиплым голосом. – Нельзя мне живых убивать, ибо иерей я недостойный.
Потом повернулся к строю, упал на колени.
– Простите меня, Христа ради, люди добрые. Меняю я меч Христов на меч воинский. Господь рассудит, а вы простите меня!
– Чего это он? – не понял Крупенников.
– Святым отцам нельзя кровь проливать, комбат! – шепнул Харченко. – Даже нечеловеческую…
– А…
– Только холостые у него в магазине были. Шум один, а толку ноль…
– Откуда знаешь?
– Так лично ж заряжал…
– А он знает?
Ответить особист не успел, прерванный зуммером комбатовского коммуникатора. Виталий взглянул на развернувшийся экран и изменился в лице. Харченко дернул щекой:
– Ну, что там еще, майор? Второй наш ящер сбежал?
Крупенников медленно обернулся к товарищу:
– Сообщение от станции дальнего обнаружения на Плутоне, Серег. В пределах Солнечной системы финишировали из гипера три чужих корабля. Судя по параметрам, те самые «линкоры». Два из них взяли курс на Землю и Марс, третий направляется к орбитальным заводам Венеры.
– Гости, стало быть? – нехорошо прищурился особист.
– И куда раньше, чем хотелось бы.
– Боевая тревога? – спокойно, словно на учениях, осведомился Харченко.
– Боевее некуда, похоже… блин, они ж ничего еще не умеют! Ну, какие из них солдаты?!
– А мы на что? – резонно возразил, пожав плечами, майор. – Зря, что ли, четыре сотни рыл столько времени казенный паек переводили? Давай, командуй, комбат…

Одесса – Вятка, август – октябрь, 2010
Сайт автора – www.tarugin.ru 
Форум авторов – http://forum.amahrov.ru 

Авторы выражают глубокую признательность за помощь и ценные советы при написании романа всем постоянным участникам литературного форума «В Вихре Времен» forum.amahrov.ru , особенно тем, кто взял на себя нелегкий труд финальной вычитки и правки текста – Андрею Туробову, Александру Шуракову, Александру Кулькину, Сергею Акимову, Владиславу Вощеникину, Сергею Шкеневу, Константину Щелкову. 
Отдельное спасибо за помощь основателю форума писателю Алексею Махрову.